27 декабря 2016 года

на кафедре истории русской литературы и теории словесности

Донецкого национального университета

состоялась

несмотря ни на что международная

и вопреки всему оптимистическая,

традиционно паранаучная 

 зодиакальная конференция

на тему:

ПЕТУХ В МИРОВОЙ КУЛЬТУРЕ

 

  

     А. Василенко

 

Ах, петух, ты славный воин!

Ах, петух, ты храбрый воин!

Ты кладешь предел бесстыдству

и нахальству таракана!*

______________________________________

* Образчик донецкого концептуализма (конец 70-х). Стихотворение сохранилось в памяти одного из участников конференции.

   

 

 

 

 

 

 

 

 

И. Попова-Бондаренко

 

Если день и чист, и светел,

значит, нечего тужить,

Это он – наш красный петел,

украшает нашу жисть

 

с жерди, с кафедры, с насеста

было б только, где привстать,

звуком, словом, делом, жестом

продолжает украшать.

 

Бурый, бибрихский, элитный,

кажно пёрышко горит –

рдяный, алый, ферраллитный, —

он – кызыльный, аппетитный –

ущипнуть нас норовит.

 

Не хотим от жизни плюху!

С плюхой жизнь – совсем плоха,

Мы подальше от прорухи,

выбираем петуха.

 

Петел – не простая птичка.

И я за то его ценю,

что будет дорого яичко

Ко Христовому ко дню.

 

============================================================

 

 

 

 

 

 

 

   

 

 

 

 

А. Кондаурова

 

ХОЗЯИН «ДОМАШНЕГО» И «ВНЕДОМАШНЕГО» МИРА,

ИЛИ

К МИФОЛОГИЧЕСКИМ ИСТОКАМ КРАСНОГО ПЕТУХА

 

Петух издавна являлся главным членом «домашнего хозяйства», «хозяином» птичьего двора. Эта важная домашняя птица настолько привычна и обыденна среди обитателей любого хозяйства, что не располагает к какому-то особому к ней отношению или, тем более, к почитанию. Однако наши прародители не так уж упрощали значение петуха, а более того, придавали ему  множество символических значений.

Мир дома – это пространство, которое у древних народов имело особую семантику. Домашнее пространство имело сакральное значение: от очень личного, интимного пространства человека до традиционного внутрисемейного уникального духа. Дом являлся ограждением мира семьи человека, поэтому важным считалось защитить сам дом. Многие народы верили в охранительные свойства петуха. Так,  в древности в Германии ставили на церковных башнях золотых петухов, которые должны были предохранять здания  от удара грозы, верили, что голос этой птицы разгоняет нечистую силу. На крышах домов ставили изображения петуха как эмблемы, охраняющие жилье от дьявольского наваждения и всяких бедствий; обычай ставить на князьке кровли деревянных петушков поныне распространен в русских сёлах.

Древние верования заключают представление о петухе как защитнике и помощнике в повседневной жизни от болезней и различных невзгод. Больных от испуга обливали водой, в которой перед тем был выкупан петух. Верили, что вода, омывшая петуха, получала целебную силу весеннего дождя. В Воронежской губернии существовал обычай лечить маленьких детей петушиным пением. Если ребенок долго кричал по ночам, то мать отправлялась в курятник лечить от криксы –  ночного демона, нападавшего преимущественно на детей.

Ещё одно представление о петухе связано со свадебным обрядом. Здесь петух имел несколько функций. Прежде всего, как провозвестник суженого, а также как прорицатель будущего для семейной пары. А. Н. Афанасьев в своей работе «Поэтические воззрения славян на природу»  рассказывает об обычае гадания с участием домашней птицы. Девушки снимали с насеста кур и приносили в светлицу, где заранее были припасены вода, хлеб и кольца — золотое, серебряное и медное; чья курица станет пить воду, у той девицы муж будет пьяница, а чья примется за хлеб — у той муж бедняк; если курица подойдет к золотому кольцу — это сулит богатое замужество, если к серебряному — жених будет ни богат, ни беден, а если к медному — жених будет нищий. Особо яркой приметой являлась следующая: станет курица летать по комнате и кудахтать — знак, что свекровь будет ворчливая, злая.

Помимо семейного мира, петух заведовал и всем хозяйством. Ему подчинялся не только птичий двор, но кочет покровительствовал благополучному земледелию и являлся символом плодородия.

В русской народной сказке «Петух и жерновцы» воплощается именно это символическое значение петуха. В сказке рассказывается о двух бедняках – старике и старухе. От голода им пришлось есть лесные желуди. Вдруг один желудь  пророс до неба. Старик по дереву на небо взобрался. Там волшебный даритель – петух, преподнёс ему чудесные жерновцы. Баба благодаря жерновцам приготовила яства – блины, пироги. Сами герои насытились и всех проезжих накормили.

Таким образом, второй мир, который охранял петух, – это мир внешний, мир хозяйства человека, который простирался за стенами дома – до полей, где всходила пшеница.

Однако центр семантики этого народного образа воплощается в его связи с солнцем. Это связь многопланова: петух сравнивается с солнцем, как «страж» временного порядка, он также ассоциируется  с ним как источником света. Во многих традициях он является символом утренней зари и солнца, эта утренняя птица не только возвещает о начале дня, но и является проводником солнца во временных циклах.

Здесь уместно обратиться к этимологии слова. Слово «петух» образовано от глагола петь. Этот центральный смысл внутренней формы воплотился в одном из главных свойств образа петуха. Поющий рассвет, глашатай солнца – метафоры, которыми народ наименовал эту домашнюю птицу. Петушиный крик разграничивал мир ночи и мир дня, света и тьмы. Отсюда второе важное магическое свойство – охранитель от тёмной силы, его крика боится вся нечисть. По общему германскому и славянскому поверью, собирать лечебные травы, черпать целебную воду и произносить заклятия против чар и болезней лучше всего на рассвете, на ранней утренней заре, когда с первыми солнечными лучами уничтожается влияние злых духов и рушится всякое колдовство. Крик петуха, предвозвещающий утро, так страшен нечистой силе, что она тотчас же исчезала, как только его слышала. Крик его как бы прогоняет мрак ночи и потому сравнивался с колокольным звоном, сзывавшего всех к заутрене.

Старинные апокрифы рассказывают о громадном мифическом петухе, пение которого означало  солнечный восход. Это народное представление отразилось в собрании духовных стихов – Голубиной книге:

Когда Стрефил вострепещется

Во втором часу после полуночи,

Тогда запоют все петухи по всей земли,

Осветится в те поры вся земля.

 

Соединяя и одновременно разграничивая ночной и утренний мир, петух встречал солнце и своим пением освящал всю землю.

Одним из самых древних представлений о петухе является сказание о происхождении мира. А.Н. Афанасьев приводит старинное славянское предание. В давние времена земля была пуста, ничего на ней не было — только камень. Пожалел о том Бог и послал своего петуха, чтобы оплодил он землю. Петух сел в пещере и снёс чудесное яйцо. Из яйца проистекло семь рек; они наводнили равнины, и вскоре все кругом зазеленело, запестрело цветами и преисполнилось всяких плодов; без забот, счастливо жили в том раю люди. Высоко на небе сидел божий кочет и каждый день возглашал людям: когда работать, когда трапезничать. Непрестанный крик петуха надоел наконец народу, и стали люди молить бога, чтобы освободил их от беспокойной птицы. Божий кочет исчез, и нарушился прежний порядок жизни, настали болезни и насилия. В этом предании появляется и второй важный символ – яйцо, символизирующее мир.

Ещё одно поверье рассказывает о волшебной птице, снёсшей золотое яйцо. По преданию, один хозяин запер волшебную птицу в темный сарай; ночью она снесла золотое яичко. При виде невиданного света хозяин чуть не сошёл с ума. Он начал звать на помощь жену, и они пытались яйцо разбить. Нельзя не провести параллель с русской народной сказкой «Курочка ряба». В сказке происходит подобная ситуация. Герои в обеих сказках действуют практически одинаково: при виде золотого яйца удивляются, пытаются его разбить, но после того, как оно разбивается, сильно сокрушаются об этом, практически сходят с ума от горя.

Почему же герои разбитое яйцо воспринимают как трагедию? Можно  предположить, что как представители старого мира, старик и баба не были способны воспринять мир идеальный, прекрасный, символом которого и являлось золотое яйцо. Поскольку это символ именно райского, идеального мира, то когда яйцо разбивается, в мир приходит трагедия.

В старинных рукописях можно встретить очень детальное уподобление мира яйцу. А.Н. Афанасьев приводит свидетельство Иоанна Дамаскина, который описывает всю землю в сравнении с яйцом: скорлупа – небо, плева – облака, белок – вода, желток – земля.

Этот мотив воплотился и в христианском вероучении. Именно яйцо станет символом нового мира, новой жизни. По преданию, ученица Иисуса Христа Мария Магдалина в доказательство о том, что её Учитель воскрес, показала императору-язычнику яйцо. Чудесность этого эпизода заключалась в том, что когда она преподнесла яйцо императору со словами «Христос Воскрес!», оно стало красным. Здесь интересно проследить, как событие новозаветной Пасхи представлено в иконографии. Иисус Христос изображается на точно очерченном в основном пространстве иконы фоне. Этот фон имеет особую геометрию: изображается в форме скорлупы. Цвет по преимуществу белый.  Таким образом, яйцо воплощает семантику возрождения.

Петух как мифологема имеет достаточно многомерную и богатую семантику. Эта  одновременно домашняя и божественная птица выполняет важнейшую роль в мироздании  – провозглашение рассвета, утверждение нового мира и возрождения.

===========================================================

 

 

 

 

 

 

   

 

 

 

К. Першина

 

   ПЕТУХ КАК ТРАГИЧЕСКАЯ ФИГУРА

   С небес на землю, или кому не спится в 3 часа ночи

 

Если заглянуть в почтенный двухтомник «Мифы народов мира», по поводу петуха  можно встретить ряд очень противоречивых сведений. Мы находим здесь, что образ петуха глубоко взаимодействует с солярными мифами, но тут же натыкаемся на определение «хтоническая птица»; петух ассоциируется с бодрствованием и трезвлением, но и с похотью, агрессией, глупым самодовольством. Разумеется, эти противоречия требуют если не преодоления, то, по крайней мере, общего знаменателя: кто же он, этот петух: райская птица или недоразумение?

Тезис нашего исследования прост, но сложнодоказуем: петух – это что-то вроде падшего ангела. Чтобы это аргументировать, начнем сначала.

Итак, «яйцо или курица»? Этот неразрешимый метафизический спор умалчивает о первопричине, о виновнике торжества парадокса, то есть о петухе. Причина, как нам кажется, кроется не в социальной проблеме безотцовщины и даже не в эдиповом комплексе. Высокие обертоны спора о яйце и курице как о первичности духа или материи, вещи или эйдоса трактуют выносимый за границу спора образ петуха как невербализованное сакральное. Петух скрывается в божественном мраке, подразумевается, но не называется, реализуется как священное минус-присутствие.

Вот с этой-то высоты и сваливается петух на голову грекам (а все важное в мировой культуре сваливалось, прежде всего, им на голову), и сразу в самом неприглядном виде. Все помнят древнегреческий анекдот о том, как ученики Платона однажды попросили его дать определение человека, на что тот ответил: «Человек есть животное на двух ногах, лишённое перьев». После чего Диоген Синопский принёс в Академию ощипанного петуха и предъявил его в качестве платоновского человека. Суть и смысл этой истории не в том, что Платон в ней выглядит недотепой, а Диоген — античным панком, но в глубинных интуициях, связывающих трагедию петуха и трагедию человека как одну и ту же трагедию бескрылой птицы, уязвимого звена, изъяна эволюции.

Не случайна здесь и роль петуха в древнем мире как жертвенной птицы. Обладающий прапамятью о мире горнем, он может стать для мира дольнего проводником на тот свет либо гарантией возрождения. Так что прав был Сократ в том, что при любом исходе «мы должны Асклепию петуха».

В контексты европейской культуры петух входит с прочным и сформировавшимся амплуа стража между светом и тьмой. В русской литературе также петух подает голос лишь тогда, когда отступать дальше некуда и  какие-нибудь исчадия преисподней через секунду поглотят персонажа и произойдет непоправимое. Но что заставляет петуха возвещать об утре среди темноты? Инстинкт? Биология? Нет, заставляет его беспокойная память. Заболоцкий в своем стихотворении «Петухи поют» описывает петуха как птицу ночную, подлунную:

 

Ярко светит над миром усталым

Семизвездье Большого Ковша,

На земле ему фокусом малым

Петушиная служит душа.

 

Изменяется угол паденья,

Напрягаются зренье и слух,

И, взметнув до небес оперенье,

Как ужаленный, кличет петух.

 

Петух, согласно расхожей истине, клюет человека для достижения долгожданного прозрения. Но если верить Заболоцкому, то клюет он только потому, что его самого клюет и жалит память о высоком, о солнце среди ночи.

Как существо пограничное между миром света и тьмы, петух становится глубоко амбивалентным, совмещает в себе высокое и низовое. Петух, с одной стороны олицетворяя собой голос рассвета и воскрешения, с другой стороны соотносится с самыми материалистическими регистрами бытия – с сексуальной и гастрономической темой. Ярче всего эта амбивалентность проявляется в образе гоголевского Петуха, который примечателен тем, что он не только Петух, но еще и Петр Петрович. Обжорство и обкармливание ближних, насильственный оптимизм гоголевского Петуха соотносится с низовыми смыслами в символическом спектре и связывается, прежде всего, с фамилией. Имя же Петр апеллирует к Евангельскому преданию об отречении апостола Петра, то есть к самым высоким смысловым регистрам петуха как гласа Божьего (интересно, что в русском языке слово петух подразумевает и уменьшительно-ласкательное обращение «Петя»).

Если гоголевский Петух любит есть и кормить, то толстовский характеризуется, прежде всего, тем, что остро осознает себя потенциальной едой. Вспомним басню Толстого «Сокол и петух», где на провокативные замечания сокола о недоверии к человеку петух отвечает: «Вы не бегаете от людей оттого, что никогда не видали жареного сокола, а мы то и дело видим жареных петухов». В другой басне («Мышь, петух и кот») Толстой так описывает петуха: «…страшный  ходит по двору вот этак: ноги у него черные, хохол красный, глаза навыкате, а нос крючком». О чем говорит такая напряженная мимика и физиогномика? Конечно, об остром осознании собственной смертности, ощущении вброшенности в бытие и его негарантированности.

В социально-историческом плане петух также существо внутренне противоречивое. С одной стороны – организатор быта, часы наблюдающий, природный гудок трудового дня, словом, бдительный гражданин. При всех этих характеристиках стоит только наступить минутам мира роковым, как петух превращается в стихию красного петуха, который не щадит никого, возвещая зарю бессмысленного и беспощадного русского бунта.

И наконец, образ петуха, как и всякий сакральный образ, входит в итоге в самые профанные контексты. Весь мир предстает как птичий двор и петух в нем в роли пахана или главного олуха в шутовском оперенье. Можно вспомнить здесь чеховский фельетон о каплях для индейского петуха, варьирующий тему скуки и абсурдности жизни. Или стихотворение Бродского «Освоение космоса»:

              Сосед-петух над клушей мельтешил.     А наш петух тоску свою глушил,     такое видя, в сильных кукареках.     Я сухо этой драмой пренебрег,     включил приемник «Родина» и лег.     И этот Вавилон на батарейках      донес, что в космос взвился человек.     А я лежал, не поднимая век,     и размышлял о мире многоликом.     Я рассуждал: зевай иль примечай,     но все равно о малом и великом     мы, если узнаем, то невзначай. Словом, «петухи одни да гуси, Господи Иисусе»! Выйти ли петуху из этих профанных контекстов – вопрос открытый для дискуссий, для истории и культуры. Главное, чтобы в век смутных апокалиптических предчувствий все делали свое дело: мы говорили о петухе, петух пел, а солнце всходило.

 

=======================================================

 

 

 

 

 

 

   

 

 

 

 

И. Ревяков

 

ПОСТИЖЕНИЕ ПЕТУХА:

тезисы к постановке проблемы

 

«Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил», – говорит один из героев Федора Михайловича Достоевского Дмитрий Федорович Карамазов. Перефразируя его слова, можем сказать в отношении героя сегодняшней встречи: «Широк петух, слишком даже широк, я бы сузил», ведь куда ни глянь – кругом петух, например:

1) от фольклора до басен И.А. Крылова, сказок А.С. Пушкина, произведений Н.В. Гоголя и Ф.М. Достоевского, М.А. Булгакова и Д.И. Хармса, и многих-многих других… И это – только русская литература, не говоря о зарубежной, например, знаменитые «Commentarii de bello Gallico» Гая Юлия Цезаря, которые могут быть прочитаны как «Заметки о петушиных боях»;

2) от жертвы в обрядах различных религий, например, в иудейском обряде капорот (который совершается в ночь накануне Йом-кипура (Судного дня) и состоит в том, что мужчина трижды вертит над своей головой петуха, произнося три раза молитву: «Это да будет искуплением моим, жертвой моей и заменой вместо меня, сей петух пойдет на смерть, а я обрету счастливую, долгую и мирную жизнь», после чего птицу режут, а мясо поедают в ночь на исходе Судного дня) до  вещей птицы, возвещающей своим пением отделение дня от ночи, рассеивающей ночную тьму и останавливающей вторжение нечисти в человеческий мир в религиозной традиции;

3) от основы различных блюд, таких как бульон, суп, жаркое, студень до детских сладостей (например, леденец в форме петушка) в гастрономической культуре;

4) от детской свистульки до росписи на воротах в бытовой культуре;

5) в географии галльский петух является аллегорическим названием Франции;

6) в человеческой истории год петуха связан с важными, зачастую, трагическими событиями. Вспомним лишь некоторые из них:

1237 г. – вторжение хана Батыя;

1789 г. – Великая французская революция;

1825 г. – восстание декабристов;

1837 г. – гибель А.С. Пушкина;

1921 г. – Гитлер возглавляет Национал-социалистическую партию Германии;

1933 г. – приход нацистов к власти в Германии;

1945 г. – победа СССР в Великой отечественной войне, разгром нацистской Германии, сброс атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки, окончание 2-й мировой войны;

1957 г. – запуск первого искусственного спутника Земли, создание Европейского экономического сообщества;

1993 г. – штурм Белого дома в России; официальное создание Европейского союза.

Так что же такого в петухе, что он оказывается практически вездесущим?

Согласно М. Фасмеру, слово «петух» первоначально значит «певец» от слова «петь», также петух обозначается словом «Петя», которое является уменьшительным от имени «Петр». Само же имя «Петр» значит «камень».

Таким образом, выходит, что петух – это своего рода поющий камень, то есть нечто невиданное, удивительное, а, следовательно, в определенном смысле, чудо.

Значит, петух чуден или чудесен. Но он не только чудесен. Он еще связан и со смертью, подтверждение чему обнаруживаем в русской фразеологии, например: «Жареный петух клюнул».

Если мы буквально прочтем этот фразеологизм, то, по сути дела, речь идет о действии, совершаемом уже умерщвленным или умершим и  должным образом приготовленным петухом. О глубинной онтологической связи петуха со смертью свидетельствует, с одной стороны,  история философии, ведь недаром последними словами Сократа перед смертью, по свидетельству очевидцев, были: «Нужно принести петуха в жертву Асклепию», а, с другой стороны, литература: вспомним о том, что у мертвого Мармеладова обнаруживается детская сладость: пряничный петушок, который он, будучи, по словам Катерины Ивановны, «мертво-пьяным», нес детям своим.

Таким образом, петух не просто чуден или чудесен, а смертельно чудесен.

Но без смерти не бывает воскрешения. А это значит, что петух еще и дарит надежду. Надежду на обновление, очищение и духовное воскрешение.

 

=====================================================

Л. Квашина

 

 ПЕРЕЧИТЫВАЯ КЛАССИКУ,

ИЛИ

О ПЕТУШКАХ, ШПОРАХ И НЕ ТОЛЬКО…

 

Сегодня то и дело слышишь: нужно оживить классику! Читайте и перечитывайте классику! Насчет того, чтобы оживить – кто спорит, но как? Ученых читателей нынче пруд пруди – комментируют, энциклопедии составляют, а толку от их чтения – никакого!

Вот, к примеру, «Евгений Онегин» – читан вдоль и поперек. Кажется, и текста с гулькин нос, особенно если стихи поплотнее на странице нанизать, да от лишних точек почистить. Где и что тут можно спрятать? А все роют, все тайны между строк вычитывают! А много ли накопали?

Простой вопрос: почему роман о высокой любви заканчивается сценой адюльтера? Иначе, как это можно назвать? Так трогательно объяснялись – и вдруг совершенно недвусмысленный поворот: «И муж Татьянин показался». Мы, конечно, люди широких взглядов и ничего такого не подумали: вернулся человек с работы или, быть может, отдыхал в своих покоях, соскучился, заглянул к жене … в полной военной амуниции. Впрочем, оставим пока треугольник в покое: чем не заканчивай роман, все равно не завершить – кто его знает, чем эти разборки закончатся!

Начнем с самого начала: почему роман называется «Евгений Онегин»? Ну какой из Онегина герой? Человек – так себе, талантов – ноль, друга – жизни лишил, да и с женщинами – полный афронт! А Татьяне Пушкин то и дело в любви объясняется – и что, название для нее пожалел? – Ответа пока нет, вот и приходится все заново перечитывать, по зернышку собирать – где что обронили, от чего просто отмахнулись. Пора уже ввести новое понятие – перечитыватель. Это когда не по прямой, но вперед, а главное – без оглядки! И как все оживать вдруг начинает – голова кругом!

Присмотримся, к примеру, к гостям, которые съехались к Лариным на именины. Среди всех этих Буяновых и Скотининых одна фигура выделяется античной статью – «Парис окружных городков». Кто же он? Некто Петушков. Из местных. Фамилия, на первый взгляд, не ахти, в античную парадигму не вписывается, но это только на первый взгляд. Цепляют петушиные коннотации. Петух, как известно, самая бойкая птица, прославлена бойцовским духом. Понятное дело, человек с такой фамилией – натура активная, боевая, в отличие, кстати, от Онегина: его поэтоним, кажется, соткан из «неги модной». Кстати сказать, Парис – не только первый красавец, о котором заспорили боги, он «борец», именно так с фригийского переводится его имя. Так что наш Петушков очень даже вписывается.

Движемся дальше. В беловом варианте V главы находим потрясающий штрих к портрету нашего героя: «подковы, шпоры Петушкова». Шпоры – атрибут всадника, а подковы здесь причем? Неужто кентавр? – Да, воплощенное воинство! Квинтэссенция боевой сущности!

Но будем точны: антропоним «Петушков» восходит не к «петуху», а к «петушку» – а это очень существенно. Семантический ореол формируется в поле знакового для Пушкина – но пока еще только творчески воображаемого – образа Золотого Петушка. Образ эмблематичный, олицетворяет особую силу, которая может спасти, но ей доступно и мщение.

Обратим внимание на звукообраз пушкинского Петушка: он издает «легкий звон». Причем, этот звон раздается в критический момент, при резкой перемене ситуации: «Вдруг раздался легкий звон». А если вспомнить, что пушкинский Петушок, как установила Анна Андреевна, эволюционировал из «медного всадника» сказки В. Ирвинга (который, правда, восседал не на коне, а на баране, – но это уже, как говорится, детали) *, то выстраивается прелюбопытная цепочка, своего рода вектор образа: провинциальный Парис – боевые сражения – наконец, столица, близость ко двору.

  * Примечательно, что сапожок со шпорой Пушкин совершенно не случайно вырисовывает на полях рукописи своей поэмы «Медный всадник»

Кстати сказать, Петушкова, в ряду других главных героев романа, автор наделяет полным именем. Парис – это, понятное дело, имя литературное, в жизни он Иван. Стоит ли говорить, что имя это собирательное. Это больше, чем имя – русский человек в его развитии. Именно такой человек в наибольшей степени может соответствовать русской душе Татьяны.

И действительно, в сюжете романа Иван Петушков соперничает с Онегиным: сначала танцует с Ольгой:

 

Обрадован музыки громом

Подходит к Ольге Петушков, –

 

но, как и Онегин, «выбирает другую» – он в ряду претендентов на руку Татьяны. Но счастье отворачивается от него:

 

Буянов сватался: отказ,

Ивану Петушкову – тоже.

 

В эту трудную минуту мы вынуждены покинуть нашего героя, но мы обязательно к нему вернемся.

Поставим, наконец, третий вопрос: как звали мужа Татьяны? Нетрудно догадаться, что вопрос этот задавали не раз. Что примечательно: обязательно найдется знаток, который с радостью первооткрывателя воскликнет: Гремин, Гремин! Увы и ура – не Гремин, вопрос был провокационный! Этим гремучим именем его окрестил брат Петра Ильича Модест Чайковский, автор либретто к опере, он же заставил его петь стихи, которые Пушкин никогда не писал: «Она блистает, как звезда, / Во мраке ночи, в небе чистом / И мне является всегда / В сиянье ангела, в сиянье ангела лучистом…».

На самом деле мужа Татьяны звали… никак, т.е. никак не звали. Ни имени, ни фамилии – «важный генерал», «толстый этот генерал» (разве что не задыхается) – и все. Неужели такое возможно? Какой-то старый плут Флянов имеет фамилию, а боевой генерал не заслужил? Как такое может быть? И вообще, что это за скоропалительный брак? – Одни вопросы! Однако вернемся к нашему таинственному финалу.

 

Но звон незапный шпор раздался,

И муж Татьянин показался.

 

Вам это ничего не напоминает: внезапный «легкий звон», «шпоры Петушкова»… – Шутить изволите? – Нисколько! Все крайне серьезно. Дело в том, что сватовство Петушкова и последовавший за ним отказ Татьяны – это хорошо разработанная в русской литературе сюжетная ситуация. Достаточно вспомнить «Песнь Гаральда Смелого» К. Батюшкова с ее знаменитым рефреном:

 

А дева русская Гаральда презирает!

 

«Дева русская»! Пушкин в свою очередь мотив равнодушия девы модифицирует в «Руслане и Людмиле»: Финн, доказывая свою любовь холодной красавице Наине, становится воином и совершает реальные подвиги:

 

К ногам красавицы надменной

Принес он меч окровавленный.

 

А в VIII главе романа перед нами появляется заслуженный генерал, который в сраженьях изувечен. Кстати, седой головой, как любят изображать на картинках, его тоже наградили братья Чайковские: у Пушкина ему около сорока.

Итак, согласитесь, друзья, у нас есть все основания утверждать, что, вопреки всем Гаральдам и Финнам и благодаря истинно русскому характеру, наш Парис сумел и из этого сражения выйти победителем и завоевать сердце гордой Татьяны.

Так почему все же Пушкин не назвал роман «Татьяна Ларина»? – Все еще не догадались? – Прежде всего: ну какая же она теперь Ларина? Во-вторых, назвать роман настоящим именем героини значило бы открыть сразу все карты. – Опять ухмыляетесь? Хотите сказать – чушь? Татьяна Петушкова – низко, смешно – это вы Пушкина не знаете!

Татьяна – образ для него не просто дорогой – интимный! Это Муза поэта. И смеяться над ней он не намерен. И имя здесь должно быть интимное. Раз уж мы обратились к этимологии, будем последовательными: на латыни «петух» и «галл» – одно слово «Gallus»: воинственные галлы носили изображение петуха на знаменах и оружии. Петух – символ Франции. Но «Француз» – лицейское имя Пушкина. А если собрать все коннотации «французского петуха», мы получим родной и близкий портрет любимого поэта:

  • с ’est ип beau coq («это красивый петух») – обычно говорят французы о моднике и донжуане – наверняка, денди Пушкин не раз слышал эти слова в свой адрес (заметим между строк, с какой тонкой самоиронией эта его черта отозвалась в портрете нашего героя – «франтик Петушков»), о донжуанском списке Пушкина распространяться не будем;
  • il se bat сотте ип petit coq («он дерется, как петушок») – так французы говорят о задире – опять все в точку – и дуэлянт, и задира;
  • наконец, с est le coq du village («это деревенский петух») – о первом парне на деревне – снова в десяточку! сколько времени провел поэт в деревенской глуши, во мраке заточенья, но и здесь умудрился распустить свой хвост, прежде всего творчески! Именно там, вдали от шумных городов он заканчивал и свой знаменитый роман. Закончим же свое исследование и мы.

А все же правильно поэт назвал свой роман именем второстепенного персонажа Евгения Онегина, иначе что бы мы с вами перечитывали!

====================================

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

О. Купцова (Москва)

 

 ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

(опыт петушиного слова)

 

На петухе далеко не уедешь. Не улетишь и не воспаришь. Трудно с ним.

И все-таки Петух – единственная птица среди китайских зодиакальных животных. Вот ведь Змея не конкретизируется (настолько, что это может быть и маленькая змейка, и большой Дракон). Петух же мало того, что не сова, не ворон или не попугай, но даже и не курица. Тут важна гендерная определенность. Между Годом Петуха и Годом Курицы – дистанция огромного размера. А в предыдущем Году Обезьяны никто и не спрашивал: обезьяна или обезьян – все было едино.

Мне же хотелось найти связь петуха со зрелищем, игрой, театром (как и в предыдущие годы). Начала я спокойно, академически, собрала уже вроде бы неплохой материал. А потом затосковала – ничего не склеивалось. И вдруг все пошло-поехало, покатилось как колесо под гору, не удержать, не остановить.

Итог: в нынешнем тексте я не вольна. Я его не писала, а скорее оттаивала замерзшее стекло. Подышу,  образуется крошечное окошко, но, что там в целом, не видно. Бунтовала, недоумевала: зачем мне вся эта орнитология? Хотелось чего-нибудь попетушинее, поотчетливее.

А оно все проступало и проступало. Услышала звук, увидела образы. И как их передать? Не художник и не композитор. Пришлось искать аналогии (изобразительные и музыкальные). Где-то нашла почти точно, а в других моментах  очень приблизительно.

Получился уж никак не доклад и вообще текст не для чтения, а для «театра воображения». Что-то вроде арт-конструктора, отдельные слои которого надо мысленно соединять.

 

ПТИЦЫ, или ТОРЖЕСТВУЮЩИЙ КРИК ПЕТУХА

(пять снов)

 

Посвящается 100-летию премьеры

мейерхольдовского «Маскарада»

в феврале 1917 года

 

«Крик петуший нам только снится,

За окошком Нева дымится,

Ночь бездонна и длится, длится –

Петербургская чертовня».

(Анна Ахматова. «Поэма без героя»)

 

 

Сон первый. Петушиные бои

 

Театр представляет Венецию восемнадцатого века. Карнавальная ночь. Факельное освещение. Зрители в белых атласных птичьих масках-баутах (как на картинах Пьетро Лонги) стоят полукругом.

Дзанни под звуки лютни изображают драку-танец в манере Жака Калло. В шляпах с длинными перьями, пластикой, поведением они похожи на петухов (настоящие петушиные бои проходят где-то рядом, тут же на карнавальных площадях).

Общий колорит – макабрический.

 

Пьетро Лонги:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Жак Калло. Офорты из разных циклов с танцами дзанни, напоминающими петушиные бои:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Сон второй. Птичий концерт

 

Музыканты – в масках и пудреных париках – исполняют галантные «птичьи пьесы» (Жана-Франсуа Дандриё, Жана-Филиппа Рамо, Луи-Клода Дакена) на фоне задника с «Птичьими концертами»  голландца Мельхиора де Хондекутера («птичьего Рафаэля») и Яна Фейта.

Нарядно, жеманно, пряно.

 

Мельхиор де Хондекутер. Птичий концерт:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 Ян Фейт. Птичий концерт:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 Сон третий «Царство Дадона» и сон четвертый «Маниловка» разворачиваются в симультанных декорациях.

Налево – яркая, лубочная прянично-теремная Русь. Направо –  серая, почти  монохромная усадебная Россия. Между ними глухая перегородка, доходящая до авансцены.

 

Сон третий. Царство Дадона

 

Царство Дадона легко вообразить. Ну, например, как на эскизе декорации Натальи Гончаровой для оперы Н.А. Римского-Корсакова «Золотой петушок» (парижские дягилевские сезоны). Увертюра (первые две минуты).

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Сказочный птичий двор: золотой петушок на башне, соколы – сыновья Дадона, Дадон перед шамаханской царицей  как «пред солнцем птица ночи» (сама же царица  «вся сияет как заря»), звездочет – «лебедь поседелый».

Последовательный выезд «живых картин» наподобие появления фигур в башенных механических часах (движение поворотного круга против часовой стрелки).

  1. «Вот мудрец перед Дадоном / Стал и вынул из мешка / Золотого петушка».
  2. «Царь к окошку, – ан на спице, Видит, бьётся петушок, Обратившись на восток».
  3. «Царь к востоку войско шлёт, Старший сын его ведёт».
  4. «Петушок кричит опять; Кличет царь другую рать».
  5. «Горе мне! Попались в сети / Оба наши сокола»).
  6. «Шамаханская царица, Вся сияя как заря, Тихо встретила царя…».
  7. «- Подари ж ты мне девицу. Шамаханскую царицу… Царь хватил его жезлом По лбу; тот упал ничком, Да и дух вон».
  8. «Вдруг раздался лёгкий звон, И в глазах у всей столицы Петушок спорхнул со спицы <…> и в то же время С колесницы пал Дадон. Охнул раз и умер он. А царица вдруг пропала, Будто вовсе не бывало».

Тающий смех царицы.

 

Сон четвертый. Маниловка

 

Такой музыки в природе нет. Подошел бы Александр Маноцков, прекрасно управляющийся с гоголевской прозой («Иваны», «Мертвые души»).

Усадебной монохромностью можно вдохновиться у Франчески Ярбусовой («Цапля и журавль», режиссер Юрий Норштейн).

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Господский дом на горе. Беседка с плоским зеленым куполом, деревянными голубыми колоннами и надписью «Храм уединенного размышления». Пруд, покрытый зеленью. Вдалеке две бабы с бреднем. По скату горы во множестве серенькие бревенчатые избы.

 

К о н т р т е н о р (поет) : «…день был не то ясный, не то мрачный/, а какого-то светло-серого цвета/, какой бывает только на старых мундирах/ гарнизонных солдат, /этого, впрочем, мирного войска/, но отчасти нетрезвого по воскресным дням/. Для пополнения картины/ не было недостатка в петухе/, предвозвестнике переменчивой погоды/, который, несмотря на то, что голова/ продолблена была до самого мозгу/ носами других петухов/ по известным делам волокитства/, горланил очень громко/ и даже похлопывал крыльями/, обдерганными, как старые рогожки/».

На переднем плане петушатся, задираются, наскакивают друг на друга мужики-крестьяне в небеленой холщовой одежде. В их повадке слегка, почти неуловимо проступают черты  танца дзанни.

 

Сон пятый. Маскарад. Requiem

 Нино Рота. Мазурка. Из к/ф «Леопард».

София Губайдулина. Шепталки.

 

Головинская декорация мейерхольдовского спектакля «Маскарад». Под бодрую, слегка прихрамывающую мазурку в маскарадной зале появляется цепь персонажей. Среди них участники предыдущих снов (Звездочет с мешком), мейерхольдовских спектаклей десятых годов (в частности,  Неизвестный в птичьей маске-бауте из «Маскарада»), головинская Сорока (из балета «Ледяная дева»), а также гоцциевская Зеленая Птичка; девушка в белом с чучелом чайки в руках (Нина Заречная) и девушка с пустой клеткой (фрёкен Жюли); метерлинковские Синие птицы разных оттенков: от серо-голубого, голубого до иссиня-черного; ростановский Шантеклер-Петух и весь его птичий двор; бакстовская Жар-птица из фокинского балета и др.

На звуки мазурки, накатывающей волнами (тише-громче), наслаивается (просачивается) странный шепот, клёкот, щебет. Реплики произносятся мелодекламатически, искусственно, на разные лады.

 

Александр Головин. «Маскарад» (режиссер – Всеволод Мейерхольд).

Эскиз декорации. Маскарадная зала.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Эскиз костюма. Неизвестный.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Александр Головин. Сорока (балет «Ледяная дева»).

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Леон Бакст. Жар-птица (балет «Жар-птица»)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Эдмон Ростан. «Шантеклер».

Первая постановка в парижском Театре Порт Сен-Мартэн (1910).

Шантеклер – Люсьен Гитри.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Карикатура на ростановского Сирано де Бержерака как Шантеклера

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В с е. Мы длинной вереницей идем за синей птицей…

 

Н и н а  З а р е ч н а я. Люди, львы, орлы и куропатки…

Ш а н т е к л е р-П е т у х.      Я – рупор золотой, и сквозь меня проник

И к небесам летит земли могучий крик.

З в е з д о ч е т.     Жуют волы, и длится ожиданье

Последний час вигилий городских,

И чту обряд той  п е т у ш и н о й  ночи…

Н е и з в е с т н ы й  в  б а у т е. В гневе грома, — чуткий демон, — он давно усталость слышит, он уверен, что не скроют тучи солнца, — нет, не скроют!

 

Ф р ё к е н Жюли. Это мой маленький чижик. Убейте меня! Убейте меня тоже!

Н и н а  З а р е ч н а я. Я – чайка!

Д о н н а  А н н а (в черном).

Из страны блаженной, незнакомой, дальней

Слышно пенье петуха.

 

Ш а н т е к л е р-П е т у х.      В те грустные утра, когда, не веря маю,

Природа зябкая уныла и сера

И твари бедные все медлят с пробужденьем,

Я Солнца яркий свет им заменяю пеньем!

З в е з д о ч е т.              Кто может знать при слове «расставанье»,
Какая нам разлука предстоит?
Что нам сулит  п е т у ш ь е  восклицанье…

Н е и з в е с т н ы й  в  б а у т е. Буря! Скоро грянет буря! Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы: – Пусть сильнее грянет буря!..

 

В с е. Мы длинной вереницей идем за синей птицей…

 

З в е з д о ч е т.     И на заре какой-то новой жизни,
Когда в сенях лениво вол жует,
Зачем п е т у х, глашатай новой жизни,
На городской стене крылами бьет?

 

АПОФЕОЗ

 

Пространство сцены заполняется до отказа. Хоровод ведет Жар-птица. Все быстрее и быстрее пляска. Все явственнее отдельные птичьи голоса.

На пестром заднике неотчетливо, но тревожно мелькают тенями нападающие птицы – повторяющиеся кадры из фильма Хичкока «Птицы».

Слышен громкий крик петуха.

Персонажи застывают как в «немой сцене» «Ревизора».

Второй петушиный крик.

Туман, в котором всё исчезает.

Третий крик петуха.

Туман рассеивается. Сцена пуста.

Хрустальный звон. И женский замирающий смех.

 

=====================================================

 

   

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 Е. Рубинская

 

  О ПЕТУХЕ У ГЕРМАНА МЕЛВИЛЛА

   И О РАДОСТИ ЖИЗНИ

 

На бескрайних просторах Интернета можно обнаружить самые неожиданные вещи – как, например, блог “Chickens in Literature”, посвященный всем представителям куриного племени. Среди многочисленных литературных произведений, которые там упоминаются, обнаружился рассказ американского писателя Германа Мелвилла «Кукареку, или Кукареканье благородного петуха Беневентано» (1853). Разумеется, Мелвилл в первую очередь известен как автор, воспевший белого кита в «Моби Дике», но здесь он променял морские глубины на сельскую местность и обратил свой взор на петуха – причем петуха невыразимой красоты и необыкновенного таланта. Критики до сих пор не могут решить, что это – искренняя ода красоте жизни, едкая сатира на трансцендентализм, призывавший вернуться назад к природе, или смесь того и другого.

Повествование у Мелвилла ведется от лица героя, крайне расстроенного глобальными проблемами (от революций до железнодорожных катастроф) и личными неурядицами. Находясь в дурном расположении духа, он пытается насладиться красотой окрестностей и вдруг слышит необыкновенный крик петуха, который моментально поднимает ему настроение:

«Как можно описать полуденный крик шанхайского петуха? Его утреннее кукареканье в сравнении с этим — шепот. Это был самый громкий, самый длинный, самый музыкальный звук, когда-либо восхищавший смертное ухо. Много петушиных криков я слышал прежде, и среди них много прекрасных, но этот – такой ровный, так похожий на флейту звучанием, такой самодостаточный в упоительной экзальтации – такой вздымающийся, нарастающий, парящий, как будто производимый золотой глоткой. Он совсем был непохож на дурной, тщеславный крик молодого петуха-недоучки, который еще не знал мира и начинал жизнь в приподнятом настроении, не ведая, что она несет. Это был крик советующий, крик петуха, который кое-что знал, крик петуха, который вступил в борьбу с миром, победил его и продолжал кричать – хоть бы земля перевернулась и небеса пали на землю. Он был мудрый петух, непобедимый петух, петух-философ, всем петухам петух».

Вдохновленный этими божественными звуками, герой забывает о своих тревогах и предается алкогольным возлияниям. В результате этого в криках петуха ему начинает слышаться совершенно конкретная человеческая речь:

«Пусть весь мир и все в мире летит в трубу. Веселись, и о смерти не говори! Что такое мир в сравнении с тобой? Что это, как не комок грязи? А ну веселись!

О, благородный петух!

«Но дорогой, бесценный петух», — подумал я затем, — «ведь не так уж просто послать весь мир лететь в трубу; не так просто веселиться с судебным ордером в руках».

Курр! – петух снова. И яснее ясного говорит: «Вздернуть суд и вздернуть малого, который принес ордер! Если нет у тебя ни земли, ни денег, пойди и вздуй его хорошенько, скажи, что не будешь ему платить. Веселись!»

Как видим, петух оказывает на героя поистине целительное воздействие – неудивительно, что повествователь решает отправиться на поиски чудесной птицы и во что бы то ни стало получить ее в личное пользование. Поиски его далеко не сразу увенчиваются успехом: никто из местных фермеров не слышал о таком петухе. Находится же он у нищего сельского жителя с насквозь больной супругой и кучей детишек – то есть в обстановке, прямо скажем, не соответствующей его великолепию:

«Он надменно возвышался в надменной стойке на надменных ногах. Был он красный, золотой и белый. Красным был его гребень, могучим и симметричным, подобный гребню на шлеме Гектора (каким его изображали на старинных щитах). Плюмаж у него был белоснежный, с золотой оторочкой. Он прохаживался перед лачугой, словно пэр – гребешок вверх, грудь вперед… Его походка была прекрасна. Он выглядел как какой-нибудь восточный владыка из какой-нибудь итальянской оперы». 

И, тем не менее, на предложение героя купить петуха за любые деньги бедняк отвечает категорическим отказом. Отрицает он, впрочем, и свою бедность: как же может быть бедным человек, у которого есть такое сокровище?

Нашего повествователя эта история трогает настолько, что, узнав о скоропостижной кончине семейства (вместе с которым безвременно почил и петух Беневентано), он собственноручно ставит памятник… петуху. На памятнике этом, кроме птичьего портрета, высечено библейское изречение:

 

Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?

 

Более того, повествователь, не имея больше такого прекрасного источника вдохновения, решает воспроизводить (в меру сил) петушиный крик сам – вечером и утром.

При всей ироничной наивности повествования Мелвилла трудно не согласиться: было бы хорошо, если мы забывали о революциях и катастрофах с помощью такого простого лекарства, как кукареканье… Поэтому давайте надеяться, что в «своем» году Огненный Петух, подобно благородному петуху Беневентано, сможет успешно противостоять и смерти, и темным силам.

 

============================================================

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

    А. Кораблев

 

     СЛАВА ПЕТУХУ! –

 

так называется 14-я глава романа «Мастер и Маргарита», в которой финдиректор по     фамилии Римский чуть было не превратился в вампира. Еще мгновение – и он ощутил бы на своих губах роковой поцелуй зеленоглазой чертовки, но петушиный крик возвестил прекращение поры, когда творится колдовство, ведовство и прочие кошмары.

В ранних редакциях эта глава называлась «Поцелуй Внучаты», и в ней финдиректора целовал администратор театра, но в таком случае славословие петуху могло быть воспринято двусмысленно, чего гетеросексуальный автор вряд ли стал бы себе позволять.

 

Как бы там ни было и с кем бы то ни было, а пережившему такое потрясение, поседевшему и дрожащему Римскому есть за что славить петуха. Так же когда-то и его вероятные предки, древние римляне, славили гусей, которые, по преданию, спасли Рим.

Строго говоря, в обоих случаях птицы не вникали в суть происходящего: петух лишь обозначил границу между темным и светлым временем суток, а гуси маркировали пространственную границу: услышав приближение врага, они подняли шум и разбудили уснувшую стражу. Хотя, впрочем, это как раз те случаи, когда можно отбросить научную строгость и применить строгость паранаучную, парадоксальную, параллельную, потому что враги, на которых отреагировали римские гуси, были галлы, т.е. петухи.

 

Восклицание «Слава петуху!», в котором выразилась благодарность за чудесное спасение, аналогичен обиходному христианскому возгласу «Слава Богу!» Аналогия, как мы понимаем, очень условная. В одном случае спасителем является тварь, хотя и голосистая, в другом – творец всего сущего. Но эти параллели неожиданно пересекаются, когда один спаситель упоминает другого, предрекая неизбежность этого пересечения: «Истинно говорю тебе, - говорит он своему ученику, - что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня».

Строго говоря, петух и здесь не причем, но если и здесь применить нашу параллельную логику, то придется учесть, что этот Учитель – галилéянин, т.е. уроженец местности, в названии которой, опять же, можно расслышать звукосочетание galli, т.е. «галлы», и, соответственно, «gallus», т.е. «петух».

 

В странах Европы прославление петуха тоже сочеталось и даже совмещалось с христианскими празднествами, но проявлялось оно своеобразно и не очень привлекательно для прославляемого: его подвешивали вниз головой или, наоборот, закапывали в землю, оставляя только голову, и народ, веселясь, с завязанными глазами старался отрубить петуху то, чем он поет.

Петух как языческая жертва описан Булгаковым в рассказе «Полотенце с петухом». А чтобы читатель не сомневался, что это именно жертва и жертва языческая, герой сидит на кухне, как огнепоклонник, возле него «ободранный, голокожий петух с окровавленной шеей, рядом с петухом его разноцветные перья грудой», и дальше следует примечательный оборот, предполагающий значение обязательности и ритуальности: «Его я должен был съесть».

 

Наибольшего почитания петух удостоился во Франции, где стал национальным символом и неофициальным названием страны. Тот же Булгаков, например, так описывал войну Франции и Германии:

«Галльские петухи в красных штанах, на далеком европейском Западе, заклевали толстых кованых немцев до полусмерти. Это было ужасное зрелище: петухи во фригийских колпаках с картавым клекотом налетали на бронированных тевтонов и рвали из них клочья мяса вместе с броней. Немцы дрались отчаянно, вгоняли широкие штыки в оперенные груди, грызли зубами, но не выдержали – и немцы! немцы! – попросили пощады» («Белая гвардия»).

Военная кампания французов 1812 года тоже может быть описана в тех же зооморфных символах, только с иным финалом: в России обмороженные петухи гибнут под дубиной народной войны.

 

Слава петуху, выраженная в 14-й главе «Мастера и Маргариты», воспринимается как торжество света над тьмой. Но не будем торопиться с выводами. Уже в 18-й главе появляется бархатный берет с петушьим пером, да еще, как многозначительно уточнено, с петушьим потрепанным пером. Что это: последствия реванша тьмы над светом или знак их тайного союза?

 

Многокрасочная пестрота петуха указывает на его многозначность и многофункциональность. Но не менее значительны и одноцветные петухи, акцентирующие один смысл и одну функцию:

красный петух – символ и метафора огня (пустить красного петуха – означает поджечь, устроить пожар);

черный петух – символ смерти, его используют в колдовских ритуалах;

золотой петух – подобен солнцу и вобрал его качества: ясность, ценность, царственность.

Пожаров и смертей в произведениях Булгакова изрядно, даже избыточно, но где же «золотой петушок» — непобедимый, прозорливый, пушкинский? Ведь не может такого быть, чтобы его не было в булгаковских текстах. Есть. Только нужно внимательно присмотреться. Образ-то небезопасный и потому скрытый: в сказке Пушкина эта птица – цареубийца, а эта тема в советской России была весьма нежелательна.

Обратим внимание, как кричит пушкинский петушок: «Кири-ку-ку!» Не «кукареку», как кричат русские петухи, не «кокорико», как французские, не «чикиричи», как итальянские, не «кок-а-дудль-ду», как английские, и т.д. Достаточно своеобразно и опознаваемо.

А теперь столь же внимательно посмотрим на автопортрет Булгакова в его пьесе «Багровый остров»: это молодой драматург, сочинивший пьесу о революции и вынужденный сам же в ней сыграть главную роль – «проходимца при дворе», которого зовут – Кири-Куки!

Что все это значит? Это значит, что Булгаков играет роль Пушкина! Почему поэт «проходимец при дворе»? Да потому, что для прочих придворных, которые находились при дворе постоянно, он лишь приходящий и уходящий. А петушиное прозвище этого «Кири-Куки» прямо указывает, что Пушкин – это «золотой петушок» русской литературы, ее пророк и оберег.

И как это по-пушкински: в то время, как по всей стране раздавалось «Слава Сталину!», в романе Булгакова торжествующе и победительно прозвучало: «Слава петуху!», предвещающее конец эпохи страха и помрачения.

 

После распада Советского Союза, когда поводов для славословий становилось все меньше, а идеологические клише стали постепенно выветриваться, только на одной из бывших его окраин продолжало звучать, словно заклинание или мантра: «Слава!.. Слава!.. Слава!..»

Строго говоря, это было не эхо былой империи, потому что императоров там не любили. Но это было и не наоборот, потому что врагов империи там не любили ничуть не меньше – их кляли и скидывали с постаментов. Чтобы разгадать скрытый смысл этих славословий, нам придется снова использовать ненормативную логику, которая в данном случае представляется вполне уместной и адекватной.

Нет, мы вряд ли узнаем, за что такая слава этой окраине и ее героям, да и сами герои, наверное, этого не знают. Но стоит нам применить наш метод безумных параллелей, как ум начинает заходить за разум, и вот мы уже не на краю, а в центре мира, и не в кювете истории, а на трассе, и то место, которое казалось черной дырой, уже кажется гениальным черным квадратом, точнее, красно-черным, и вот мы идем, лучшие, славные, в сорочках с красными и черными петухами, в одной руке у нас огонь, а в другой смерть, и слева от нас Галлия, а справа Галилея, а позади Галиция, а кругом Галактика, и мы, отважные, гордые, идем с завязанными глазами, отсекаем голову царской птице и кричим:

«Слава петуху!»

 

========================================================

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

С. Белоконь

 

ПОЧЕМУ ПЕТУХ В ОЧКАХ?

 

Мы тебе не дурачки

Не нужны тебе очки

А. Барто

 

 

Существует множество переводов немецкой сказки о бременских музыкантах на русский язык. Петух представлен в каждом из них по-своему. Так, в вариантах сказки, предложенных Софьей Ивановной Снессеровой  и Петром Николаевичем Полевым во второй половине ХIХ века, мы встречаем обращение к петуху «красная головушка». Других описаний внешности петуха нет. Что касается мотивации для путешествия в Бремен, то в силу своего сильного голоса он должен будет петь, в то время как осел в переводе Снессеровой будет играть на лютне, собака на барабане, а кот может петь ночные серенады.

Есть между этими двумя переводами небольшие отличия. Так, в переводе Полевого собака не барабанщик, а должна бить в медные тарелки. В пересказе же сказки «Бременские музыканты», сделанном Александром Ивановичем Введенским и впервые напечатанном в книге «Сказки Братьев Гримм» (1936 г.), осел приглашает петуха в свою компанию такими словами: «Пойдем, петушок, с нами в город Бремен и станем там уличными музыкантами. Голос у тебя хороший, ты будешь петь и на балалайке играть, кот будет петь и на скрипке играть, собака – петь и в барабан бить, а я петь и на гитаре играть». Сразу же обращает на себя внимание тот факт, что петуху предложен русский народный инструмент – балалайка, этим он как бы признается Введенским наиболее близким из предложенного ряда для русской культурной традиции животным. В целом вся сказка прочитывается как более современная: так, лютня осла заменена в этом варианте гитарой. Но если говорить о русском варианте этой сказки  в ХХ веке, то для советского человека – это прежде всего мультфильмы «Бременские музыканты» и «По следам Бременских музыкантов», выпущенные в 1969 году и 1973 году соответственно.

Как известно, мультфильм этот был, как и множество других советских мультфильмов 70-х и 80-х годов, одновременно мульфильмом детским и не совсем детским. В нем чувствуется влияние культуры «хиппи» 60-х годов. А поклонники «Битлз» даже ассоциировали концерт зверей в мультфильме «По следам Бременских музыкантов» с выступлением ливерпульской четверки: Пес похож на Джорджа Харрисона, Кот – на Пола Маккартни, барабанщик Петух – на Ринго Старра, а Осел – на Джона Леннона.

Интересно, что сохранившиеся эскизы свидетельствуют о том, что Петух задумывался как совершенно типичный белый сказочный петушок с красным гребешком

Вот графический эскиз:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

А вот цветовое решение:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Но в окончательном варианте он изменился практически до неузнаваемости. Неизменным остался только красный цвет гребешка и преобладание белого цвета, но при этом появился красочный хвост. Петух из классического народного персонажа превратился в экстравагантного «хиппи»:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Также визитной карточкой советского бременского петуха стали модные очки и штанишки клеш.

С нашей точки зрения, этот петух идеально вписывался в четверку друзей-зверей, каждый из которых обладал незаурядной внешностью. Чего только стоит голубой пес с медалью или черный кот с бабочкой на шее. Дополняет же картину пестро одетый осел с длинными желтыми волосами.

Напомним, как выглядят остальные герои:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Как же мог возникнуть тот первый вариант петуха? Кстати, справедливости ради следует отметить, что, по воспоминаниям современников, художник Макс Жеребчевский  в такой же традиционной русской народной манере нарисовал и других персонажей: так, Трубадур у него был похож на скомороха, а Пес вообще ничем особенным не отличался.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

На наш взгляд, это может быть связано с тем, что изначально художник больше ориентировался на текстовую часть сценария, написанную Василием Ливановым, а не на тексты песен, принадлежавшие Юрию Энтину.

Сценарий этой «музыкальной сказки в двух действиях», действительно, уникален. Он как бы распадается на две части, которые мы бы условно назвали «филологическая», принадлежащая Василию Ливанову, и «песенно-поэтическая», написанная Юрием Энтиным.

Мультфильм по своей жанровой природе больше напоминает мюзикл, поэтому текст, написанный Ливановым, не пригодился. Совпадают в мультфильме со сценарием только некоторые сюжетные ходы.

Оригинальной является трактовка образа петуха в сценарии Ливанова.  Так, здесь петух-заика, что делает полилоги с его участием комичными или трагикомичными, в зависимости от ситуации. Примеры комичных диалогов:

 

Петух – Хочется ко-ко-ко…

Пес – Косточку?

Кот – Колбаску?

Петух – Нет, ко-ко-ко…

Осел – Кока-Колы?

Петух – Ко-ко-ко-корочку бы поклевать!

 

В следующем практически сразу же после разговоре:

 

Петух – Вижу ко-ко-ко…

Пес – Корочку?

Петух – Нет, ко-ко-ко…

Кот – Корону?

Осел – Комара?

Петух – Ко-костер вижу!

 

Петух у Ливанова становится не только народным, а даже простонародным персонажем, благодаря своей русской просторечной лексике. От немецкого оригинала здесь не осталось и следа:

 

Петух – Зачем гадать, пойду и посмотрю! (Идет вперед, но вдруг останавливается) Ой! А вдруг там не охотники и не мельник, а ко-ко-ко…

Кот – колдуны?

Пес – Контрабандисты?

Осел – Конная милиция?

Петух – Нет, которые ко-ко-кокнуть могут!

Все (шепотом) – Разбойника!

 

Интересно, что из-за заикания последнее слово всегда за петухом, он начинает полилог, и все пытаются ему помочь, но безрезультатно. В конце концов петух сам объясняется. Петух как инициатор комических, так и трагикомических моментов при этом примечательно, что в языковую игру включены все герои:

 

Пес – Обещали накормить, а не накормили, собаки!

Осел – А я, осел, мечтал за королевским столом посидеть. Осел!

Петух – Ко-ко-ко…

Пес – Коварство?

Петух – Нет! Ко-ко-ко…

Осел – Контрибуция?

Петух – Ко-ко-кот плачет…

Осел – Ты что, Кот?

Кот – У меня на душе кошки скребут! Сдается мне – забыл нас Трубадур! Видно, любовь сильнее дружбы.

 

Как видим, высказываемые предположения и догадки героев чаще всего абсурдны, а иногда еще более комичны, чем заикание самого петуха.  Так, ослу понравилось слово «контрибуция», и он часто его использует.

Финальная сцена в произведении Ливанова также заканчивается словами петуха:

 

Петух – Ну что, поко-ко-ко-лесили?

Осел – Ку-ку-ку-куда?

Петух – Ко-ко-ко…

Осел – Контрибуция?

Пес – Корпорация?

Петух  – Да что вы мне подсказываете, что вы догадочки свои строите! Просто ко-ко-ко и все!

 

Таким образом, мы считаем, что петух в сценарии Василия Ливанова в очках и красочном хвосте не нуждается, так как он колоритен и без этого.

Ко-ко-конец!!!

 

=======================================================

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

   А. Сорокин

 

    ЧТО ПРОИСХОДЯТ С ЧИТАТЕЛЯМИ,

    ПРЕБЫВАЮЩИМИ ЛЁЖА НА БОКУ

 

С самого детства, впитывая в себя пушкинское слово, мы, конечно, взяли на вооружение (особенно мужская половина) завет поэта, явленный повелением золотого петушка: «Кири-ку-ку, Царствуй, лёжа на боку!» Взяли не только мы, но и всё прогрессивное, русское человечество XIX века. Да так взяли, что выпустили петуха из виду. И понеслось по Руси пускание петуха. Не простого, а красного петушка пустили. Заполыхало….

О сем и Короленко нам в «Убивце» констатировал, и крестьянские поэты умилились (П. Орешин: «Красный петух прокричал В золотых облаках»; С. Есенин: «Плещет надо мною Пламя красных крыл»).

А вот Александр Александрович уже и не по бабушке, поглощённой «петушком», плачется, и даже не по самому петушку:

 

А над кучкой золы разметённой,

Где гулял и клевал петушок,

То погаснет, то вспыхнет червонный

Золотой, удалой гребешок, –

 

а по собственной долюшке, по поглощённому петушком Шахматову, по книгам, зачем-то петушку понадобившимся, о чём нам документально поведал Владимир Владимирович:

 

И сразу

лицо
скупее менял,

мрачнее,

чем смерть на свадьбе:

«Пишут…
из деревни…

сожгли…
у меня…

библиотеку в усадьбе».

 

Впрочем, примеривая славу петуха (голландского) на себя, как и известность псковского короля, сам Маяковский выбрал … Маяковского:

 

Иногда мне кажется –

я петух голландский

или я

король псковский.

А иногда

мне больше всего нравится

моя собственная фамилия,

Владимир Маяковский.

 

Между тем зарево нового времени уж слишком горячим показалось даже самым большим его поклонникам, и всё, казалось, повернулось на круги своя, то бишь на пушкинские, завещанные петушком круги:

 

Напряглось петушиное горло, и крылья захлопали,

Я ударил подушку и встал на заре, –

 

так вспоминает (нехотя) своё «восставание» после возлежания «в жаркой женской постели» Арсений Тарковский.

Совсем другой ключ к предназначению красногребешкового видит М. Булгаков: в изображении петуха на длинном снежно-белом полотенце таится память, которая, увы, с годами стирается: полотенце «обветшало, стёрлось, продырявилось и исчезло, как стираются и исчезают воспоминания» («Полотенце с петухом» – «Записки юного врача»).

Но от грусти до торжества – один творческий шаг. И вот уже спасается от властных и хитроумных злодеев толстовский Буратино на петушке. И гремит со страниц «Мастера и Маргариты» четырнадцатиглавая «Слава петуху!»

А в войну, когда для потребы оккупантов главным становится «курка, млеко, шнапс», уже не до петухов становится. И никаким образом топографически Кочетовка Солженицына не приложится к Петушку с шёлковой бородушкой.

Совсем не то у Вен. Ерофеева. Ах, как сладки, каким внежитейским раем напоены эти подмосковные, то бишь владимирские края: «Петушки — это место, где не умолкают птицы, ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин. Первородный грех, может, он и был, — там никого не тяготит. Там даже у тех, кто не просыхает по неделям, взгляд бездонен и ясен…».

Однако не только леденцами и свистульками напоён топографический воздух Петушков, но и петушиным криком атамана Кудеяра, идущего на вы. А там и до Некрасова рукой подать. А за ним вновь пожары, пожары, пожары…

Но читатель идёт дальше. Стремится к новой литературе, приближается к сегодняшнему дню. И с ужасом наблюдает глумление над бедным петушком – прозванное «концептуальным» убийство любимой нами, царствующими на боку, птички у Сергея Носова в романе «Грачи улетели». Но не всё так однозначно. Любители перформанса получают по заслугам, и без тени петушка тут не обошлось.

Как не обошлось и без петушка в «Зоне затопления» Романа Сенчина. Не было бы без петушка Чернушки, по которой мы, неравнодушные читатели, слёзы льём и которая, ко всеобщей нашей радости, остаётся жива. Да, её отца, родителя сути Чернушки, давно уже нет в живых, но в памяти он передаётся нам. А память, оказывается, и современной категорией.

А значит, петух востребован, свеж и вечен, пока мы все желаем, чтобы он нам бередил души и позволял царствовать, лёжа на боку.

 

============================================================

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

О. Миннуллин

 

ПЕТУХ В СОВРЕМЕННОМ ОБЩЕСТВЕ

 

Перспективы гипердемократии, которую мы наблюдаем в современном западном обществе, тревожны. Сначала эмансипация духа, освобождение от предрассудков, раскрепощение… Потом духовное переходит в телесное и начинает зашкаливать.

Возьмем для примера гей-парады, яркий, точнее радужный  (в смысле, внешнего вида флага сексуальных меньшинств), пример этой самой гипердемократии. Все крашеные-разукрашенные – ну, ясное дело, себя показать выходят. Радужный флаг, радужные лица участников и прочее тоже радужное. Кажется, один позитив.

Обращаясь к извечному вопросу – что было прежде яйцо или курица – гипердемократы негодуют: а как же петух? Он тоже имеет право, и должен быть представлен в этих философских дебатах. А два петуха вообще могут составить ячейку общества, ну, и как-нибудь породить яйцо. Или, по крайней мере, усыновить яйцо!

Петух не скрывается, петух требует прав, петух идет войной и клеймит клеймом обскуранта каждую традиционалистскую собаку, каждую консервативную свинью!

Не так давно Папа Римский с телеэкрана объявил, что католическая церковь должна извиниться перед меньшинствами за тысячелетнее непонимание, неприятие и осуждение их невинных, в сущности, предпочтений.

Но в нашем довольно консервативном обществе, отношение к этому вопросу резко отрицательное. Приведем пример из стихотворения народного шансон-поэта, чей лирический герой обращается к суровому кабацкому музыканту, вопрошая о ценностях современной жизни и искусства:

 

К музыканту подошел я и спросил:

Не обидно ли тебе, скажи, мой друг,

Прожигаешь в кабаке остатки сил,

А по сцене скачет крашеный петух?

 

Что же делать рядовым обывателям в этом царстве свободы?

Предельно остро этот вопрос поставил известный современный филолог, учитель русского языка и литературы из Пензы, резидент Comedy Club  Павел Воля:

– Гнобят нас эти педики (кашель… петухи), мало нас натуралов осталось!

Некуда девать простому европейцу. Все бы еще ничего, но вот объявили год Петуха. Страшно представить, что будет (Содом и Гоморра?), но остается надеяться на лучшее. Петухи – они ведь гипердемократы, а стало быть – гуманисты в глубине души. Как-нибудь обойдется…

Остается закончить сентенцией из современного поэта:

 

– Дай Бог, чтоб жаренный петух

Нас никогда не клюнул вдруг!

 

В общем – это и тост!

 

===================================================

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

  О. Кравченко

 

    ПЕТУХ И ГОГОЛЬ

    (Отчет по НИР)

 

В преддверии наступающего Нового года всеобъединяющей кафедрой историко-словесно-культурной орнитологии при участии концерна «Петушиные гребешки» был объявлен конкурс на грант «Герои птичьего двора». Поступили заявки от различных пернатых семейств и индивидуальных участников. В полуфинал конкурса вышли виды, внесшие вклад в развитие различных сфер науки и культуры, таких как космонавтика (гагары), шоу-бизнес (здесь призером стала галка с программой МаксимМаксим), финансы (селезень-миллионер Мак-Дак и его племянники), киноиндустрия («Королёк-птичка певчая»). Участник, поддержанный ведущим программы «Поединок» Владимиром Соловьевым, получил специальный приз за методическое пособие «Три разговора: “Соловьиный сад”, “Лебединый стан”, “Серебряный голубь”».

В финале конкурса встретились лучшие особи семейства утиных и курообразных. Участника от первого семейства посчитали своим представителем сразу три страны: Россия, Украина и Италия. Им стала «гордая» птица по имени гоголь. Второго участника поддержал весь арабо-мусульмано-шемаханский мир. Это – «султан курятника» петух. Расскажем подробнее об испытаниях финалистов.

Первый конкурс – проверка лидерских качеств. Приняв во внимание пословицу «Петух гоголем на своем дворе ходит», жюри присудило победу гоголю.

Второй конкурс – амбициозность. Здесь оба участника воспользовались текстами русской классики. Гоголь – повестью «Тарас Бульба»: «блестит речное зеркало, оглашенное звонким ячаньем лебедей, и гордый гоголь быстро несется по нем, и много кульков, краснозобых кукхтанов и всяких иных птиц в тростниках и на побережьях». Среди всех названных птиц только ему присуща человеческая черта – «гордый» и личностная динамика – «быстро несется».

Петух также воспользовался творчеством тезки своего противника, обратившись к его бессмертной поэме, где речь идет о «петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря на то, что голова продолблена была до самого мозгу носами других петухов по известным делам волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как старые рогожки». По результатам этого конкурса гоголь и петух получили равное количество баллов.

Третий конкурс был призван определить глубину миграций в области фольклора, философии, мифологии, Первый участник обратился к русскому фольклорному тексту «Сотворение мира», рассказывающему о «двух гоголях», белом и черном, плававших по «окиян-морю», из борьбы которых возник земной мир: «По досюльному окиян-морю плавало два гоголя: один бел гоголь, а другой черен гоголь. И тыми двумя гоголями плавали сам господь-вседержитель и сатана…» Данный текст утверждает статус гоголя как средоточия  космогонических сил.

Петух, в свою очередь, воспользовался фрагментом платоновского диалога «Федон», прокомментировав реплику умирающего Сократа: «… мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте». Это позволило петуху закрепиться в хтоническом образе целительной смерти-возрождения. Продемонстрировав свою связь и с солнцем, и с подземным миром, петух не уступил в данном конкурсе гоголю.

Финальное испытание называлось «Метаморфозы» и было призвано выявить смысловую пластичность участников. Петух воспользовался кентаврическим героем аристофановой комедии «Птицы» –  образом «рыжего конепетуха»:

 

«Ну, скажите. Не блаженство ль быть пернатым и летать?

Вот возьмите Диитрефа <…>

Был ничем, а ныне ходит рыжим конепетухом!»

 

Гоголь же, знакомый с концепцией автора профессора В. В. Федорова, выступил с таким рассуждением: «Если в “Евгении Онегине” “на красных лапках гусь тяжелый” –  это вообразившийся Пушкин-автор, то в “Мертвых душах” птица-тройка – это вообразившийся Гоголь и с прописной, и со строчной буквы». Этим рассуждением жюри конкурса было вполне удовлетворено. Ну а грант после долгих раздоров и споров получила исследовательница по фамилии Ряба (в узких кругах известная под псевдонимом Poule de luxe) за инновацию широкого внедрения синтепоновых подушек вместо перьевых.

Прогноз-пожелание: в новом году не увлекайтесь мужскими играми, а как всегда – ищите женщину. Мы также советуем всем кормить птиц, съедать натощак по два перепелиных яйца со скорлупой и еще: съездить во Францию – родину галлов, т.е. петухов.

 

============================================================

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Итак, начинаем…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

— Чтобы разгадать скрытый смысл этих славословий, нам придется использовать ненормативную логику…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Да ну?…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Да уж…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Мда…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Нет, в этом что-то есть…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Веселенько…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Ну-ну…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Это что, серьезно?…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Все это было бы смешно…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Кажется, все удалось…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Владимир Викторович, вам чаю или водочки?

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Что бы ни говорили, а уходящий год был хорошим! Вот увидите…

 

Метки: , , , , , , , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток