26 декабря 2014 года 

на кафедре теории литературы и художественной культуры

Донецкого национального университета

состоялась традиционная праздничная застольная

международная паранаучная зодиакальная конференция

«Козлы и овцы в русской и мировой культуре».

===========================================

Е.Ю. Сокрута (Донецк – Москва)

 

РАЗМЫШЛЕНИЯ У ПАРАДНОГО ОТЪЕЗДА

 

Как видим, наступает год овцы,

и эта новость нынче из главнейших.

Премного озадачены творцы

докладами о братьях наших меньших,

не в свете модных трендов да идей,

но потакая воле Зодиака.

И в этот хор приятных нам людей

и мы просунем свой пятак. Однако

ведь материала хватит здесь на всех,

такой избыток нынче материала:

овца снискать успела свой успех

задолго до того, как прозвучала

сегодняшняя тема. Скажем вслух,

без нас овца отлично обходилась:

античность посвящала ей досуг,

в средневековых памятках водилась,

а сколько (тот, кто знает – молодец)

овцы в романах – разведем руками.

Так много, что «Охоту на овец»

в сердцах решил устроить Мураками.

А Макаревич, главный либерал,

(давно его цитат не появлялось)

– так прямо биографию назвал:

«Ты сам – овца». Наверно, доставалось.

Но нынче речь не только о других.

Решить вопрос нам надобно насущный:

в шкале «овца и волк» — мы кто из них?

Кто для кого на ужин будет пущен?

Кто виноват, что хочется нам есть?

И стоит ли пенять на виноватых?

Ведь Новый Год. И шанс на чудо есть.

Давайте выпьем за такую дату.

 

За каждый миг, запечатленный в вечности, за каждый новый день, за Новый год. Давай устроим праздник чел-Овечности.  Нам в Новом непременно повезет.

С Новым Годом! Люблю! Сокрута :-)

————————————————-

А.А. Кораблев

 

О ЧЕМ ПОЮТ КОЗЛЫ

 

Не странно ли, такой высокий, такой серьезный и пафосный жанр, как трагедия, означает, в переводе с древнегреческого, «козлиная песня»? Причем тут козлы? Почему они поют? И главное – о чем они поют?

По первому вопросу – более или менее ясно. Скажем, Эдип. Убил отца, женился на матери. Про такого иначе не скажешь, как: «Козел!»

На второй вопрос тоже несложно ответить. Козлы – они хоть и не соловьи, но когда тебя собираются зажарить, тут запоешь.

А вот о чем они поют в свой смертный час – вот в чем главный вопрос. Возьмем самого известного козла – Гамлета. Его связали, несут к мангалу, а он своим козлиным голосом вопрошает: «Быть или не быть?» Как будто неясно.

Но прислушаемся. Похоже, он бредит. Про какую-то Гекубу. Может, это его коза? Да нет же, эта жила три тыщи лет назад. Похоже, в самом деле бред: что он ей? что она ему? Ему жить-то осталось три акта, а он слезы льет о той, кого никогда не знал и не мог знать.

Может, он надеется, что теперь и мы точно так же, сквозь слезы, смотрим на него?  На пойманного и связанного судьбой, о чем-то блеющего, а в конце концов зарезанного?..

Поэтому, дорогой зритель, когда ты слышишь песнь козла, не спрашивай, о ком он поет. Он поет о тебе.

 

[Дискуссия]

 

В.Ф. Когда я услышал, что Гамлет «блеет», то почему-то представил себе Смоктуновского…

А.К. С Деточкиным не спутали?

В.Ф. Не-ет, Деточкин – это шедевр. А Гамлет – это так…

 

—————————————————

О.А. Кравченко

 

ОВЕЧИЙ МОДУС ХУДОЖЕСТВЕННОСТИ

 

Размышляя о перспективах развития литературоведения в 2015 году, естественно задаться вопросом о его «чуткости» к тому содержанию, которое актуализировано овцой. Ведь овца – не только зооморфный образ, но и смысловой центр особой эстетической модальности. Если В. И. Тюпа концептуализируя модусы художественности, исходит из позиции «Я» в мире [1], то мы предлагаем переставить акценты и мыслить миром, формирующим тип личности. Овца при этом оказывается началом мирообразующим: умитротворенно-благостным, естественно-природным и кротким. Человек, порождаемый миром овцы, лишается статуса свидетеля и судии. Он не обременен взаимной ответственностью жизни и творчества. Цель его жизни – счастье и влюбленность, смысл творчества – нежность свирельных напевов, вектор устремлений – изумрудные луга для белоснежных овечих стад. Овца, пользуясь выражением Т. Адорно, формирует ауратическое восприятие мира: пастухи и пастушки живут аурой серебристых ручьев, их радость отдается в переливах птиц, и ликование земли слышится в их смехе.

Теоретик литературы мог бы назвать такую картину идиллической, буколической, пасторальной, и оказался бы неправ. И «буколос», и «пастор» задают человеческую меру и центр, между тем овечий мир (agnusmundi) принципиально безмерен и плюрален, подобен взаимно соразмерному движению звёзд. Человек здесь, опрокинутый в мировую полноту, становится «всеживотным»: «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской;зубы твои — как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними…»

Овечий модус художественности гармонизует сакральноеи чувственное, возвышает простодушное и сентиментальное. Г. Р. Державин, стремясь сравниться в своей поэзии с соловьем, пишет: «Тогда бы я между прудами / На мягку мураву воссел, / И арфы с тихими струнами / приятность сельской жизни пел». Этот фрагмент представляет овцу в сублимированной ипостаси: мы ее не видим, а она есть.

Закономерности предложенного модуса художественности ориентируют наособого рода антиномичность. Суть ее выражается двумя посылками. Первая: «овца есть коза». Вторая: «овца не есть коза». Доказательством первого постулата является название настоящей конференции и лёгкость подмены года овцы годом козы. Условно-живым воплощением первого тезиса предстает козочка Эсмеральды (Джали), являя все черты кроткой, но творческой овечьей натуры.

Овечье-козью антиномию во втором ее варианте мы хотим продемонстрировать еще одним стихотворением Г. Р. Державина из «Анакреонтических песен». Имя героини – Всемила – да и само стихотворение можно прочитывать в «овечьем» ключе: как утверждение прекрасно-добродетельной силы любви. К этому подталкивает и дидактически окрашенная финальная строка: «Так! Добродетелью бывает / Сильна лишь женска красота». Однако подобный вывод противоречит самому Анакреонту, рассказывающему о красавице, действительно всеми любимой, но с годами состарившейся и не брезгующей козлоногим сатиром.

Тем не менее, нельзя сказать, что Державин переосмыслил анакреонтический сюжет. Напротив, он представил его в полифоническом исполнении, сопроводив указанное стихотворение изображением козла, разбивающего вазу с цветами [2].

Козел, согласно «Энциклопедии символов» Г. Бидерманна, отличается неукротимой похотливостью. В силу этого, замысел Державина преследует цель оттенить модальность «всемилого» козлиным вероломным буйством.

Так овечье-идиллическое и козье-оргиастическое проникают друг в друга, обогащая состав модусов художественности до сих пор не исследованным эстетическим парадоксом. В целом же овечий модус художественности предстает как исток трагедии и фарса, пасторали и бурлеска.

Сегодня нам всем, уставшим от скачек деревянного коня, конечно тревожно в ожидании деревянной козы. Потешка «идет коза рогатая за малыми ребятами» может оказаться недетским прогнозом на наступающий год. Но может быть, в малости, в детски-чистом восприятии мира и лежит путь к возрождению идущего еще от «Песни песней» идеала всеобщей любви.

 

Примечания

1. См.: «Зерно художественности составляет «диада личности и противостоящего ей внешнего мира» (Бахтин. ЭСТ, с.46) <…>«Я» и «мир» суть всеобщие полюса человеческого бытия, каждым живущим сопрягаемые в индивидуальную картину своей неповторимой жизни, экзистенции (я-в-мире)» [ Тюпа В.И. Модусы художественности //Поэтика: словарь актуальныхтерминов и понятий. – М., 2008 . – С. 127-128 ].

2. Более подробно о «бесчинствующих козлоногих существах» в «Анакреонтических песнях» Державина см.: Салова С. А. «Об одной зоологической эмблеме в иллюстрациях к анакреонтике Г. Р. Державина // Г. Р. Державин и диалектика культур: материалы Международной научной конференции, Казань, 11-13 декабря 2014 г. – Казань, 2014 . – С. 49- 52. Более подробно о «бесчинствующих козлоногих существах» в «Анакреонтических песнях» Державина см.: Салова С. А. «Об одной зоологической эмблеме в иллюстрациях к анакреонтике Г. Р. Державина // Г. Р. Державин и диалектика культур: материалы Международной научной конференции, Казань, 11-13 декабря 2014 г. – Казань, 2014 . – С. 49- 52.

 

 

[Дискуссия]

 

В.Ф. У меня есть замечание. Но не по докладу, а по рисунку, где изображен козел, разбивающий вазу. У меня была личная встреча с козлом (смех), и должен сказать, что козел не так бодается. Когда козел хочет кого-то шпырять, он устрашает: встает на задние ноги, наклоняет голову и бросается вперед. А так, как он разбивает эту вазу, никогда не бывает. На рисунке он ее разбивает не столько рогами, сколько лбом.

А.Р. Хочу опротестовать замечание. Козел встает на задние ноги и бросается вперед только в том случае, когда он встречается с другим козлом. (Смех.)

В.Ф. То есть, выходит, я козел? (Смех.)

А.Р. Мое наблюдение тоже из личного опыта. Козлов на моем пути встречалось много… (Смех.)

В.Ф. На моем пути встретился один, но встреча была незабываемой – я через 70 лет ее помню… (Смех.)

С.Б. В прошлом году вы говорили, что это лошадь была… (Смех.)

Л.К. В прошлом году это была лошадь! (Смех.)

В.Ф. С лошадью у меня тоже есть воспоминания, такие же болезненные… (Смех.)

 

————————————————-

Л.П. Квашина

Козел и язык

 

После трудного рабочего дня не спалось… Проблемы обступили… Нужно что-то решать… А думалось о вечном… О мире… О языке…

Ведь что интересно, мы смотрим на мир, по существу, не глазами, а языком. Мысль, конечно, не новая, освященная именами Гумбольдта и Потебни, но, согласитесь, очень актуальная. Смотрим-то вроде бы и глазами, но видим, понимаем, оцениваем и поступаем все же языком.

Язык разграничивает и предопределяет. Судите сами, слово «вода» для нас едино во всех проявлениях: горячая ли, холодная ли – вода она и есть вода. Не то, к примеру, для японца. Для него сказать прямо невозможно – слова такого нет, поскольку вода до температуры человеческого тела поименована одним словом, выше – другим. Вот так закладываются цивилизационные различия! По закону словосохранения в японском доме должна течь и холодная, и горячая вода – иначе слово выпадает. У нас никакой языковой опасности нет, поэтому из крана с переменным успехом течет вода одной температуры. Мировидение определяет мирочувствование!

А как язык направляет наш творческий потенциал! Как емко мы оцениваем языком! Можно, к примеру, долго перечислять высокие человеческие достоинства: «плюгавый клеветник, и зол, и подл», а можно припечатать коротко: «козел в очках» (это из Пушкина).

«Козел!» – и все понятно: редиска, нехороший человек. С учетом некоторых гендерных различий женский вариант («Козлиха!») вполне синонимичен означенному спектру значений. Номинация же «Коза!» отмечена дополнительной семантикой – невдумчивое женское поведение. Заметим, что эмоциональную палитру могут расширить красочные эпитеты… но здесь мы ставим отточия, чтобы дать простор фантазии и не испортить общей ауры ученого размышления.

Кстати, ничего сугубо национального в образном ореоле слова «козел» нет: в очень неблизких культурах «козел» является воплощением (несколько смягчим характеристики) не самого благоухающего и чрезмерно любвеобильного животного. Встречаются, конечно, и перпендикулярные толкования.

Но дело не в этом. Интересно другое: с какой легкостью образ, наполненный не самым позитивным содержанием, трансформируется в нашем языке в умилительное и грациозное «Козлик мой!», «Моя козочка!», «Стройный, как горный козлик!» Согласитесь, ни с бараном, ни с коровой таких пируэтов не провернуть. Впрочем, и обратные ходы наш язык осуществляет с такой же непринужденной легкостью. Но это уже область больше психологии.

Или возьмем известное выражение «козел отпущения» – кажется, здесь должны стираться любые различия: когда приходится тянуть чужую работу или отвечать за чужие провинности, реакция прогнозируема. Но, подумать только, как далеко столь укоренившееся у нас библейское выражение ушло от своего первородного значения, напитанного иудейским ритуалом!

В день грехоотпущения первосвященник возлагал руки на голову козла, перенося тем самым на него грехи своего народа, после чего козла изгоняли в пустыню или (по другой версии) сбрасывали со скалы (именуемой, кстати, «Азазель») в пропасть.

Что воплощал этот образ? Жертвенность? – Отнюдь. Известный библеист ответил на мой вопрос коротко и категорично: это значит – грешить можно. Такая вот древнейшая индульгенция на человеческие слабости!

Дальнейшая история ситуацию драматизировала. У Маурица Эшера, известного нидерландского художника и графика, есть картина, исполненная мощным символизмом, – «Козел отпущения». Бог и дьявол соотнесены и противопоставлены белым и черным козлами. В западной христианской традиции козел – прообраз сатаны, за свои злодеяния он должен понести наказание. С другой стороны, «козел отпущения»– сам Иисус, пожертвовавший собой во искупление людских грехов. Зло и Добро, Белое и Черное жестко разведены и непримиримо противостоят друг другу. И на Страшном суде Христос будет отделять козлищ от агнцев… Печальная перспектива.

Накануне конференции коллега меня спросил: нашла ли я козла у Пушкина. Тогда еще не искала, теперь нашла. Но очень странного. В «Евгении Онегине» есть место, которое М. Гершензон назвал «тайнохранилищем», в котором Пушкин спрятал самое ценное и заповедное, – это сон Татьяны. Силясь разгадать своего возлюбленного, который был ей «и мил, и страшен» (знаковое для Пушкина сочетание, вспомним «страшного мужика», который «ласково кликал» Гринева), Татьяна видит сон, и среди прочих нагромождений – странных чудищ:

 

Один в рогах с собачьей мордой,…

Здесь ведьма с козьей бородой.

 

Козлиные атрибуты как бы разложены и спаяны с другими персонажами, то демонизируя домашнее животное, то приземляя лесную нечисть. Первый образ невольно оживляет в памяти сцену, на которую когда-то загляделась Наталья Павловна: это «драка козла с дворовою собакой». Теперь мы видим результат этой схватки – эдакая Жучка в рогах, проступивший из глубин сознания деревенский козлопес. Вместо полюсов имеем своего рода русского сфинкса. И что? Это программа или констатация? Трудно сказать, но, возможно, и здесь тоже стоит искать корень наших проблем.

Наш «козел отпущения» (особенно выразителен украинский вариант – «цап відбувайло»!) – это тот, кому за всех приходится отдуваться – виноват ты или не виноват. Он слабо связан с греховодством и не отбрасывает инфернальной тени. Однако, при всем при том драконить его не стоит.

У каждого народа свой козел отпущения, через него мы смотрим на мир и в нем поступаем.

Не спалось…

 

—————————————————

А.В. Рогожкин:

 

— Тема конференции, безусловно, актуальна… (смех)  …тем более, в том времени, где мы с вами оказались. И поскольку другого у нас нет, и другой темы у нас нет на сегодня, будем обсуждать эту.

Для начала восьмистишие:

 

За волком гонятся собаки.

Сопротивляться — что за толк?

Чтоб избежать кровавой драки,

Не быть затравленным, как волк, —

 

Смирив свирепую натуру,

Пошел матерый на обман:

Он нацепил овечью шкуру.

И был зарезан, как баран.

 

Можно разложить это стихотворение по персонажам, выяснить, что было с ними раньше, что происходит сейчас, а главное – что будет… Над этим я вам предлагаю подумать, а мне пора идти на лекцию…

 

————————————————

О.Р. Миннуллин

 

Баранизм в мировой культуре

(материал для словарной статьи)

 

Актуальным направлением современного литературоведения является Баранизм (и ряд его школ, таких как овцизм, овинизм, козлизм и др..). Направление получило свое наименование исходя из объекта исследования, а не основываясь на интеллектуальных способностях его представителей. Первоистоки европейского баранизма (в варианте козлизма) находятся в Античности, где древние философы обращаются к изучению козлоподобных существ – сатиров и их необычных песен, вызывающих страх и сострадание, то есть трагедий. С тех пор поющие козлы большая редкость (например, Виталий Козловский, потомок оперного певца Козловского).

Еще более древним является греческий миф о козе Амалтее, якобы вскормившей Зевса – главного олимпийца, поэтому не будет преувеличением сказать, что древнегреческая культура насквозь пропитана козлиным духом. Попутно вспоминаем путешествие Ясона и аргонавтов за золотым руном – драгоценной козьей (или бараньей) шерстью, объектом страстного почитания – миф, который современный грузинский поэт Ашок Церетелли переложил знаменитыми стихами:

 

Мы прокрались в логово шайтана,

Там нашли волшебного барана.

Он рогами крутит влево-вправо

Золото нам мутит на халяву.

 

Первым специалистом по козлиным песням является выдающийся натурфилософ Аристотель, описавший законы этого необычного блеяния. Видными представителями этого направления в современности являются доктора филологии Евгений Баран, Игорь Козлик, Владимир Козлов.

Баранологи обнаружили свидетельство почитания мелкого рогатого скота в первобытном обществе: научная статистика подтверждает, что около 20 (!) % все изображений животных эпохи  верхнего палеолита – это изображения козлов и баранов. С тех древних пор образы козлов и баранов кочуют по всем религиям и культурам. Укажем на самых знаменитых козлов и баранов мировой культуры: 1) древнееврейский козел отпущения, которого накануне нового года изгоняли в пустыню, вместе со всеми бедами и грехами, воспетый Высоцким:

 

Хоть с волками жил,

Не по волчьи выл…

 

2) Славянский Перун, путешествующий на колеснице, запряженной козлами… 3) Agnus dei (Ангец Божий) – воспетый, например, в детской песенке у Мэри был барашек, 4) дьявол с козлиным копытом у христиан… (смотри булгаковского «Инженера с копытом»)… 5) козлобородый Кришна у индусов («Махабхарата»).

Прочное место занимают козлы и бараны в русской и мировой литературе. Сразу приходят на ум такие шедевры баранизма как «Охота на овец» Харуки Мураками, «Волк и ягненок» Ивана Крылова, «Баран непомнящий» Салтыкова-Щедрина,  а также литературные персонажи Козлевич – водитель Антилопы-гну, Козлодоев, который Козодоев («Бриллиантовая рука»)… Ряд можно  долго продолжать.

Пестрит баранизмом и русский фольклор. Вечным символом глубокомысленного взгляда на новое непознанное, неизведанное, к которому устремляется пытливый ум филолога-баранолога – является герой народной поговорки – баран, смотрящий на новые ворота. Вспоминаются и многострадальная Сидорова Коза – символ жертвенности и самоотречения, и, наконец, Иванушка – постоянный герой сказок – превратившийся в одной из них в козленочка, потому что выпил лишнего. Кстати, о выпил – козел является также персонажем современного фольклора. Например, из уст в уста передается такая история:

Один джигит скакал на лошади по очень важному, неотложному поручению – скакал  целый день, не останавливаясь, совершенно проголодался и вдруг, увидел на одном из утесов козла. Он остановился, прицелился в него и выстрелил, но не попал… Козел куда-то исчез. Особо времени у джигита не было, и он продолжил свой неутомимый путь. Через полдня – козел снова явился его взору, всадник остановился, выстрелил, но опять дал промашку (по-видимому, козел был очень везучим), через некоторое время ситуация повторилась в третий раз и джигит не то от отчаяния, не то от голода умер. Так выпьем же за то, чтоб такие козлы никогда не попадались на нашем пути…  А попадались, только белые и пушистые, в общем – доброжелательные. :-)

 

———————————————-

М.Н. Панчехина

 

Эссе о козе, которая страшнее козла

 

Бог создал овцу, а чёрт – козу.

Русская поговорка

 

Репутация образа козы в русской литературе кем-то давно и наверняка подпорчена. Подтверждение этому мы находим в детской литературе. Уже самых маленьких читателей и слушателей начинают готовить к тому, что с козой что-то не так. Чего стоит известная потешка: «Идёт коза рогатая за малыми ребятами. Кто кашу не ест? Кто молоко не пьёт? Забодает, забодает, забодает». На этом кошмар не заканчивается, для детей постарше есть песенка: «Жил был у бабушки серенький козлик», в финале которой от козлика остаются рожки да ножки. Думаю, что многие помнят и предупреждение Алёнушки: дескать, не пей из копытца, братец Иванушка, козлёночком станешь. За что этим животным суждено было стать буквальным образом козлами отпущения? Попробуем разобраться.

В мифологии образ козла или козлоподобного существа связан со стихийными силами природы. Дионис в некоторых местах почитался как Чёрный козёл, его свита – сатиры, существа с козлиными ушками, рожками и копытцами. Воплощая стихийные силы природы, они, несомненно, символизируют плодородие, изобилие и всё, что связано с низовым, земным началом. Если без козлоподобных нельзя себе представить древнейшие обрядово-зрелищные формы культуры, то сам козёл как священное животное был необходим для совершения ритуала. Козла в день отпущения грехов было принято приносить в жертву – считалось, что жертвенное животное принимает смерть за грехи всего народа. В христианстве образ козла символизирует нечестивца. Напомню цитату из Библии: «И соберутся пред Ним (Христом Царем) все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов – по левую». Инфернальное начало образа козла ярче всего прослеживается в символике – голова козла с мощными рогами вписывается в перевёрнутую пентаграмму. Для алхимиков козлиная голова выступала знаком серы. В этом, опять же, можно проследить известные демонические мотивы, ведь появление нечисти, по поверьям, сопровождалось запахом серы. Наконец, прямая связь между козлом и силами преисподней обозначена в «Фаусте» Гёте: «Нынешним девицам подавай кавалера чёрта в виде козла».

Что касается козы, то, вероятно, ассоциации с её образом лишены таких явных отсылок к инфернальному. Коза Амалфея своим молоком вскармливает Зевса, в чём прослеживается символика длящейся и продолжающейся жизни на земле. Именно из рога Амалфеи был создан легендарный рог изобилия, источник неисчерпаемых богатств и благ. Тут коза – благодетельница, она является носителем витальных сил, жизненной энергии, что и воплощается в роге изобилия как артефакте. Но за кротостью и мягкостью этого женского начала всё же скрывается нечто, от чего, вероятно, предостерегают взрослые детей. Дело в том, что слово «химера» в переводе с греческого обозначает «коза», а, значит, за этим животным в историко-литературном контексте закреплена не такая уж однозначная репутация. У химеры в греческой мифологии туловище козы и, как пишет Гесиод, посреди хребта у неё выступает козья голова, а впереди – голова льва и змеи. Химера – инфернальное существо, покровительница мнимого и кажущегося, недаром Хорхе Луис Борхес помещает её в свой бестиарий, в «Книгу вымышленных существ». Но химера – это и наша русская коза, одомашненная и приручённая человеком. Она кормит, даёт молоко, мясо, но связи с силами земли, как кажется, не теряет.

В средние века в Москве была местность, которую именовали Козьим болотом. Среди жителей это место пользовалось дурной славой, о чём свидетельствует и название ручья, бравшего исток из болота – Черторый (семантика слова «чёрт»). В 17 веке эти болота были высушены, на их месте появились три пруда (Патриаршие), название связано с основанием здесь резиденции патриарха Гермогена. Но мистический ореол не исчез, более того, с годами он получает видимый колорит. В «Мастере и Маргарите» Патриаршие или Козье болото – это магическое пространство, где бесы, один из которых ­– с козлиным тенорком, делают из Берлиоза козла отпущения, ритуальную жертву.

Несомненно, образ козы в русской литературе заслуживает глубокого и вдумчивого прочтения, ведь в год Козы родился Александр Сергеевич Пушкин. Кто знает, возможно, со временем в литературоведении станет общим местом утверждение о том, что коза – это наше всё…

 

————————————————

Дарья Вельченко

 

Как отличить агнцев от козлищ

 

Каждому из нас приходилось сталкиваться с расхожим фразеологизмом: отделить агнцев от козлищ, что подразумевает отделение хорошего от дурного, а праведного – от грешного. Однако же, и этимологически, и генетически овцы и козлы существовали в одной реальности в едином целостном пространстве — Ойкумене (то есть в Древней Греции их пасли на одном и том же пастбище), а потому пастухи – как истинные демиурги – испытывали затруднение в проведении онтологической черты между этими двумя типами персонажей, а именно при выпасе непарнокопытных не могли разделить один вид животных от других.

Итак, приступая к исследованию внутренней сущности козла и овцы, мы замечаем, что они имеют не только биологическое, но и онтологическое сходство, а общий генезис этих зооморфов указывает на то, что их противопоставление обосновано скорее не историческими и органическими факторами, а создано искусственно, конвенционально. И действительно, в зодиакальном круге уже давно принято считать козу и овцу единым животным, обладающим одинаковыми качествами и свойствами.

Главным же в создании образа как козы, так и овцы является мотив двойничества, однако также следует отличать мужской и женский род этого животного – коза и овца имеют скорее положительную коннотацию (резвая как козочка, кроткая как овечка), тогда как баран и козел имеют абсолютно хтоническое происхождение и генетически связаны и с первобытными верованиями, и с образом Люцифера – падшего ангела.

Мотив двойничества прослеживается как на материале «агнцев», так и на материале «козлов».  Агнцы по своей сути  — это не те привычные нам добрые и кроткие животные, которых мы привыкли видеть робкими и беззащитными.  Под своей мягкой шкуркой они зачастую прячут вполне себе звериную сущность, вспомним, к примеру, волка в овечьей шкуре. С помощью овечьей (в другой интерпретации — ослиной) шкуры, героиня одной из сказок получала волшебные силы и становилась совершенно другим существом, причем ее облик изменялся настолько, что даже возлюбленный не мог узнать ее.

Насквозь пропитан мотивом двойничества и известный миф о поиске золотого руна. Согласно ему,  Фрикс и Гелла, спасаясь от преследований мачехи Ино, переплывали море на золотом баране. По дороге девочка погибла, а ее брат, миновав все невзгоды долгого и необычного морского путешествия, добрался до Колхиды, после чего баран стряхнул с себя золотое руно (в этом прослеживается мотив оборотничества), которое и стало камнем преткновения для Ясона и аргонавтов, причем самому Ясону украденная шкурка счастья также не принесла. Отсюда и возникает попытка трактования руна как некоего изначально присущего барану артефакта, обладающего огромной сверхъестественной силой и обеспечивающего владельцу возможность попадания из одного мира в другой, получения волшебных сил, сокрытия владельца и его сущности от чужих недобрых глаз.

Согласно же библейской традиции, агнец всегда ассоциируется с жертвой, однако в большинстве своем эта жертва не является добровольной.  В легенде о жертвоприношении Исаака, Авраам уже был готов принести в жертву своего собственного сына, однако согласно ангельскому знаку, приносит в жертву барана. Таким образом, баран замещает собой человека, что еще раз указывает на его хтоническую двойственную оборотническую натуру.

Наконец, и в современном искусстве образ барана имеет огромное значение.  В одном из советских мультфильмов («Пес в сапогах»), кошки обманывают мушкетера – Красавчика как раз завернувшись в овечьи шкуры. Желая по обыденной привычке пожалеть несчастных овечек, пес попадает в западню и едва ли не жертвует жизнью.

Взглянув на образ овцы по-новому, мы приходим к пониманию того, что данный образ, хоть и не прямо, но указывает на карнавальную традицию М.Бахтина и в целом постулирует принцип карнавального оборотничества и общей карнавальной символики барана как прикрытия для недоброго, хтонического существа.

Совершенно другую семантику имеет уже образ козла. Этот образ четко обозначен как абсолютно отрицательный, к примеру, голова козла является символом сатаны, Люцифера, а один из главных атрибутов сатанизма  — пятиконечная звезда – трактуется как голова козла с огромными ветвистыми рогами. С другой стороны, Люцифер – это все-таки падший ангел, а потому символ козла изначально является отражением пусть не благодатного, но и не абсолютно злого начала.

Особенно явно двойная семантика образа проявляется в произведениях современной литературы. К примеру, в «Хрониках Амбера» Р.Желязны, воля героя к справедливости и отмщению за причиненное зло вызывает к жизни злые силы, ополчившиеся на главный город королевства – Амбер. Возглавляет эту армию человек с головой козла – явно злое, хтоническое существо, однако источник этих темных сил – все-таки желание добиться справедливости, пусть и такой страшной ценой.

Кроме того, образ козла распространен и в живописном искусстве. Сейчас мы не будем указывать на знаменитые картины Шагала или же пасторальные сюжеты, а будем опираться на знаменитую картину Малевича «Черный супрематический квадрат». Одна из попыток прочтения этой картины – это интерпретация черного квадрата как зрачка козла, отражающего всю существующую действительность и расширяющегося в бесконечность.  Сам Малевич писал: «Занят вглядыванием в его (Квадрата) загадочное черное пространство» и видел в нем «то, что когда-то видели люди в лице бога». Таким образом, Малевич соотносит пространство черного квадрата с символом псевдобога, антибога, сатаны – а значит, козлиные рожки да ножки тут тоже присутствуют. К тому же, козел, как правило, маркирует невозможность или же несостоятельность героя  в опыте сотворения, на что указывают фольклорные материалы (толку как от козла молока).

Проанализировав существующие в современном культурном пространстве интерпретации образа козла, мы приходим к пониманию, что козел – это неудавшийся творец, создатель, у которого ничего из его творения не вышло. Не случайно, жены, состоящие в неудачном браке, зачастую называют своих благоверных козлами, тем самым как бы намекая на несложившуюся семейную жизнь. Если же сопоставить образ козла и барана, выходит что козлы – те же бараны. Под прикрытием овечьей шкурки, бараны существуют и в художественной, и в реальной действительности, а козлы к сожалению, также встречаются повсеместно.  В наступающем новом году хотелось бы пожелать встречать поменьше таких хтонических существ, и побольше – счастью, добра,  удачи и благополучия!

 

[Дискуссия]

 

А.К. Познавательно… Не знал, что «Черный квадрат» Малевича – это зрачок козла…

О.К. У козла действительно зрачок квадратный.

В.Ф. Нет, в полоску.

О.М. Вертикальную.

В.Ф. Нет, горизонтальную. Я помню, как же… (Смех.) Да, мы в глаза друг другу глянули… (Смех.)

———————————————-

К.В. Першина

 

Коза – это серьезно

(псевдонаучная миниатюра, выполненная в вольном стиле)

 

Если звезды зажигают – значит это кому-нибудь нужно. Но если звезды зажигают, придавая им некоторые аллегорические очертания, то это точно по нашу душу, это неспроста. В целом, всякая разновидность астрологического цикла наводит на смутные размышления, поскольку не всегда понятен намек, а в случае с китайским календарем – так и вовсе теряешься, разве знаешь, что придет в голову этим китайцам. Когда слышишь об очередном грядущем годе, посвященном какому-либо животному, возникают почему-то всегда самые худшие опасения: лошадь – значит, будем беспробудно пахать, обезьяна – кривляться, свинья – безобразничать, петух – значит наконец-таки клюнет, о крысах, которые побегут с корабля,  вообще умолчим.

То же и знаки зодиака – остается загадкой, почему именно эти существа населяют небесный свод. Морские звери, предположим, перепутали одну бездну с другой, человекообразные – ищут потерянный нравственный закон, но что делают парнокопытные и жвачные в этих необжитых пространствах, в которых ничего не растет – вот вопрос. Корова – понятно, животное священное, но коза – коза остается загадкой.

Однако если приглядеться, то можно понять, насколько серьезна роль козы в формировании мифопоэтического континуума. Коза Амалфея вскормила Зевса-громовержца, и значит, именно ее молоко протекает, как кровь, сквозь все литературно-исторические эпохи, рождая отдаленные отголоски:

 

Когда б на роду мне написано было

Лежать в колыбели богов,

Меня бы небесная мамка вспоила

Святым молоком облаков

А. Тарковский

 

Общеизвестно, что появление жанра трагедии также обязано козлу и жертвенным мистериям с ним связанным, так что и в сложностях формирования высокой литературы мир отделался малой кровью – и именно кровью козы. Кроме того, присутствие имени этого незамысловатого животного в названии такого серьезного жанра позволяет не серьезничать сверх меры. Если, например,  калькировать «трагедию», что в славянском языке, собственно, и делалось, получится «козлопение», что, конечно, весьма расслабляет перенапряженную мимику трагической маски. Именно этим семантическим эффектом воспользовался Константин Вагинов, назвав роман о Петербургской интеллигенции 20-х годов «Козлиная песнь».

Что касается отечественной традиции, то выясняется, что атрибутика козы не прямым, но косвенным образом связана с двумя основными нервами русской литературы – проблемой маленького человека и проблемой лишних людей. Коза в народном сознании ассоциировалась с не вписывающимся в контекст, бесполезным, что твой Печорин, из ряда вон выходящим феноменом, вспомним хотя бы пословицы «нафига козе баян», «как с козла молока», «пустить козла в огород», «любовь зла – полюбишь и козла» и т. д. – связь с очевидностью просматривается. Кроме того, мотив жертвы, связанный с образом козы в мифологии многих народов мира, внутренне питал ключевые вопросы отечественного сознания: «кто виноват» и «что делать», другими словами, «за козла» все время приходилось кому-то отвечать. «Коза» со всем ее содержательным багажом смело кочевала из одной литературно-лингвистической среды в другую, и если в XIX веке она зачастую оказывалась «брянской» и «вшивой», то в XX не растерялась и стала «блатной».

Отметим также, что в рецепции образа козы коллективным бессознательным всегда примешивался момент некоторой тайны, понимания того, что за козой кто-то или что-то стоит. Чего стоит, например, это выражение: «драть, как Сидорову козу». Кто этот нарицательный Сидор, темный человек, неопознанное существо, наряду с Кузькой, чья мать наделала столько шуму, и Макаром, который гонял телят по всей Руси?

И наконец, метафора козы всегда включала в себя пасторальные коннотации, также особенно значимые в русской литературе:  «эти бедные селенья, эта скудная природа». Коза – эта «корова для бедных» – прочно ассоциируется с «немытой Россией», достаточно прямолинейные подтверждения чему находим у многих авторов, среди которых И. Бродский (отрывок из эссе): «В этой стране пасутся козы с выщипанными боками, вдоль заборов пробираются шелудивые жители». Пасторальный мотив постоянства здесь оборачивается постоянством нашего плачевного положения, что находит выражение у позднего и небезызвестного автора, доведшего ассоциацию страны с козой до максимума:

А на другом все дома в полтора этажа,

И по истоптанной траве гуляет коза,

Год проходит и два проходит,

Веревка перетерлась, но коза не уходит;

Ей совершенно некуда идти,

Она смотрит в небеса и шепчет «Господи, прости!».

Б. Гребенщиков

Подводя итог, можно сказать, что роль козы в формировании литературного процесса огромна и недооценена. Поскольку в этом скромном исследовании речь шла в основном о козе, а не об овце, то перспективным с этой точки зрения становится вопрос отделения овец от козлищ, который, как мы знаем, никогда не теряет своей актуальности.

 

[Дискуссия]

О.К. Я вот тоже думала, почему именно такой состав животных в Зодиаке? Почему нет лисы, волка?.. У китайцев же лиса очень популярна. У них лиса обращается в красавицу. Девушка – это лиса-оборотень.

К.П. И у Пелевина.

О.М. Еще у них мудрый лис.

В.Ф. А у евреев стадо овец ведет козел.

О.К. Почему?

В.Ф. Потому что он умный.

К.П. Когда я собирала материал для доклада, узнала много интересного. Вот говорят: «Как с козла молока». Но, оказывается, козлы могут давать небольшое количество молока…

О.К. Не может этого быть.  Есть анекдот неприличный про это… (Смех.)

В.Ф. У Пришвина есть рассуждение на эту тему. Нет, он серьезно подошел к этому вопросу, в отличие от нас. Он говорит: «Ну как так можно – с козла молока? Дело козла – полюбить козу, а уже коза даст молока». А если не полюбит, то и не даст…

О.К. А правда, что «Гиршман» — это «пастух»?

В.Ф. Конечно. Немецкий пастух.

Л.К. Вот на чем надо было строить доклад!..

К.П. Я предлагаю тост: за то, чтобы из двух вариантов – стать агнцем для заклания или козлом отпущения – мы нашли какой-то третий вариант.

Л.К. Стали агнцами отпущения…

 

———————————————-

Надежда Новицкая

 

И еще раз о рогатой козе

 

Сколько бы ни говорили о необходимости объективного оценивания при совершении исследования, все равно от личного отношения никак не отделаться. Этот случай как раз из тех.

Совершенно очевидно, что у каждого человека при назывании слова в голове сразу появляется картинка, ассоциация, некий образ, который может быть воплощен, по сути, чем угодно. Приступивши к написанию доклада, я внезапно обнаружила, что милое, очаровательное животное, ставшее символом 2015 года, меня настораживает. Естественно, это вызвало изрядное удивление и необходимость разобраться, в чем, собственно, суть. Где этот корень зла, перепортивший все впечатление.

И так, методичное изучение всех ассоциаций, перечитывание литературы, пересмотр старых сказочных фильмов позволил сделать определенные выводы.

Начнем с главного – с детства. Вспомните только это «идет коза рогатая за малыми ребятами» (соответствующим тоном, с определенной жестикуляцией — как полагается). Разве хоть один ребенок захочет в этой ситуации, чтобы за ним пришла коза? Да еще и рогатая, (ведь бывают и комолые козы, уж куда более безобидные). Да еще и забодать, за то, что ты всего-то лишь кашу не съел.

Или всем знакомую детскую сказку об Аленушке и Иванушке. Ведь был же у нетерпеливого сорванца шанс стать теленочком или жеребеночком, но нет. Ему приспичило напиться именно там, где вода обеспечивает рога и особую парнокопытность. А проблем-то сколько было? Едва ужином Иванушка не стал, пока трижды через себя не перекувыркнулся. Тоже ничего себе ассоциация.

А все эти сказки, когда волк ходил к кузнецу для изменения голоса, притворялся козой или надевал на себя овечью шкуру? Держаться подальше от овец и коз, да и только.

А вспомнить тургеневский «Бежин луг»? Цитирую:

«Едет он этак, псарь Ермил, и видит: у утопленника на могиле барашек, белый такой, кудрявый, хорошенький, похаживает. Вот и думает Ермил: «Сем возьму его, — что ему так пропадать», да и слез, и взял его на руки. Смотрит он на него, и барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жутко ему стало, Ермилу-то псарю: что мол, не помню я, чтобы этак бараны кому в глаза смотрели; однако ничего; стал он его этак по шерсти гладить, — говорит: «Бяша, бяша!» А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: «Бяша, бяша…»».

Жуть берет.

Завершился этот мысленный поиск строками: «на дорожке утром рано повстречались два барана». Специально произведенная проверка текста показала, что в оригинале Михалкова такого нет, но судьба упрямцев и так всем ясна, так что акцентировать внимание не будем.

В общем, с такими ассоциациями в новый год вступать определенно не хочется, а посему срочно потребовался метод «клин клином вышибают» память сделала запрос «положительные примеры овец и коз в культуре, литературе и вообще».

И так, конечно же, первой ассоциацией был агнец божий. Пожалуй, данный пример даже комментировать не стоит. Сразу за ним пристукивает копытцами козочка Амалфея, вскормившая и спасшая не кого-нибудь, а самого Зевса.

А вспомнить хотя бы то самое золотое руно – символ благоденствия? То самое, за которым Ясон и аргонавты полмира прошли, сталкиваясь с самыми разными приключениями.

Вслед за античными обладателями рожек одна за другой в сознании скачут очаровательные пушистые овечки, которых добрая половина человечества очень любит пересчитывать перед сном. И вот эти животные становятся уже едва ли не лучшими друзьями человека.

Конечно, линия ассоциаций не могла обойтись без сатиров. Не совсем, конечно, коза, но от природы не уйдешь. Беззаботные, жизнерадостные демоны плодородия, отличительной особенностью которых можно назвать любовь к вину и легкий налет ленцы.

И, если уж речь пошла об этих существах, обойтись без мистера Тамнуса из «Хроник Нарнии» просто не удастся. Уж более приятной ассоциации подобрать достаточно сложно.

И наконец, когда, казалось, варианты исчерпаны, вспомнился и козел Мефодий из детского стишка. Тот самый, что «охранял» капусту. Выходил, значит, в огород и охранял. Стерег – не побоюсь этого слова. Не редьку, не лук, а очень вкусный лист капустный. Разве можно не проникнуться к этому очаровательному хитрецу?

Словом, не таким уж простым оказалось это животное года под номером 2015. С символом мы познакомились, а теперь, сделав странные и порой совсем нелогичные логические выводы скажем о том, что год грядущий нам готовит.

 

Итак:

 

По полученным прогнозам,

Мифам, сказкам и стихам,

Вышеназванные козы

В новый год готовят нам:

Чуть упрямства, когда надо,

Каплю доброй хитрецы,

И работу, и отраду,

И немножечко ленцы.

Неожиданностей малость,

Но приятных – в этом суть.

Чтобы все, что пожелалось,

Приключилось как-нибудь.

От ягненка будет кротость,

Любопытства чуть еще,

А решатся все заботы

Кувырком через плечо.

Волк для исполненья плана

Не отыщет кузнеца,

Так что будем без обмана

Проживать год до конца.

Будет год покладист очень,

Будет добр и будет чист –

Ведь не зря настолько прочно

Люди с овцами сошлись.

 

————————————————————-

 Ольга Купцова, Ирина Уварова (Москва)

 

За «козла» ответишь

 

«Гороскоп твой давно готов…»

(Анна Ахматова «Поэма без героя»)

 

В канун 1913-го, последнего  благополучного для России года, в Петербурге вышел сборник статей Всеволода Мейерхольда «О Театре».

Книгу открывал двойной эпиграф: по-гречески и в русском переводе:

 

Κἤν με φάγῃς ἐπὶ ῥίζαν, ὅμως ἔτι καρποφορήσω,

ὅσσον ἐπισπεῖσαι σοί, τράγε, θυομένῳ.

Εὔηνος Ἀσκαλωνιος

 

«Если даже ты съешь меня до самого корня,

я все-таки принесу еще достаточно плодов,

чтобы сделать из них возлияние на твою голову,

когда тебя, козел, будут приносить в жертву».

(Аскалонец Евен).

 

Казалось, бы всё здесь прозрачно. Козел – Дионис — дионисии-жертвоприношение – трагедия/комедия – театр.

Однако…

Непонятности начинались уже с аскалонца Евена. «Кто он такой?» — спрашивал Александр Гладков, биограф Мейерхольда, много позже, совсем в других временах (в 1936 году). Мейерхольд «хитро посмотрел на меня и рассмеялся.

— Это знает на всем свете один Вячеслав Иванов, — сказал он. — Он мне и нашел это. А что? Хорошо?» (Гладков А.К. Мейерхольд: В 2 т. М., 1990. Т. 2. C. 55.)

Эвен из Ашкелона (I в. до н.э) – поэт, о котором практически ничего не известно. Эпиграф   — часть так называемой «Палатинской антологии», составленной из греческих эпиграмм в X веке. (См.: Вдовенко И. Козлы и виноград. Электронный ресурс: http://igor-vdovenko.livejournal.com/32448.html)

Ну, и зачем понадобились Мейерхольду слова аскалонца Евена в 1913 году?

Времена театрального дионисийства (символистских мистерий, теоретического союза с Вячеславом Ивановым) для него уже в прошлом. Мейерхольд подписал предисловие к книге как Доктор Дапертутто. Другая традиция: Гофман – комедия дель арте – Гоцци. Другое устремление: от мистерии – к балагану. Другая маска: Вездесущий, маг, чародей.

Греческим языком Мейерхольд не владел.

Чужеродность эпиграфа  в контексте сборника оказывалась пугающе заметной.

Оборванность фразы создавала дополнительное напряжение; она очевидно следовала за какой-то угрозой:  ответ виноградной лозы на действие «козла». Да и само грубое слово «козел» резало ухо, диссонировало с Театром будущего, Актером-каботином или Страной чудес из книги (все это, разумеется, с заглавной буквы, в верхнем регистре, с интонационной приподнятостью).

Что же все-таки стояло за эпиграфом? Да так, скорее всего просто шутка, «прикол» Серебряного века. Он же, Мейерхольд, – Доктор Дапертутто (то есть ученый, всезнайка). Почему бы и не подпустить научного тумана? Вероятно, Мейерхольд обратился с просьбой, а Вячеслав Иванов охотно подыграл. Всего и дел-то.

Время игр и мистификаций, легкости безответственных розыгрышей. Время ряжения и беспечной смены масок.

 

Этот Фаустом, тот Дон Жуаном,

Дапертутто, Иоканааном,

Самый скромный — северным Гланом

Иль убийцею Дорианом…

 

Александринского «Маскарада» как «реквиема по эпохе» в итоге.

Правда, мейерхольдовская шутка внутри этих маскарадных перевоплощений кажется не в меру серьезной, по-немецки тяжеловесной. И чего греха таить – малоудачной. Но с кем не случается?

Однако «судьба ответила в рифму» (Абрам Терц).

Слово сказалось в нужное время и в нужном месте. Стало пророческим. И смысл пробормотанного прояснился.  Хотя и много позже.

За «козла» Мейерхольд ответил. На тюремных нарах и на зверских допросах. Когда его, старого и больного,  били резиновым жгутом по пяткам.

Если б он знал другой (более полный и более древний) вариант  текста о «козле», взял бы он эпиграфом слова аскалонца Евена или поостерегся?

 

Козий супруг, бородатый козел, забредя в виноградник,

Все до одной ощипал нежные ветви лозы.

Вдруг из земли ему голос послышался: «Режь, окаянный,

Режь челюстями и рви мой плодоносный побег!

Корень, сидящий в земле,

даст по-прежнему сладостный нектар,

Чтоб возлиянье, козел,

сделать над трупом твоим». (Пер. Л. Блуменау.)

 

——————————————————————

 [В.В. Федоров]

 

А.К. Что-то мрачноватый финал у нас вышел… Придется вам, Владимир Викторович, поправить его какой-нибудь импровизацией…

В.В. Федоров. Вот чего я не умею, так это импровизировать на заданную тему…

А.К. Тогда скажите, что Бахтин сказал бы на эту тему.

В.Ф. Он мне сказал: все, что я написал, можешь продолжать, импровизировать сколько угодно, но только с одним условием: не трогай козла! Потому что окажешься в положении Мейерхольда. Но я уже достиг как раз такого возраста, когда меня можно бить по пяткам – все равно никакого прока не будет.

Поскольку козел и баран, коза и овечка оказались на деле образами не такими уж светлыми, давайте среди них самих отделим козлищ от агнцев. Ну, предположим, по эту сторону у нас агнцы, а по ту… (Смех.) И это будет антиномия. Это замечательно, потому что антиномичная пара перспективна.

Однажды Лилия Степановна Дмитриева после какого-то моего доклада говорит Михаилу Моисеевичу [Гиршману]: «Вот берите пример с Федорова – он говорит ясно и понятно». Я не помню, когда я говорил ясно и понятно (смех), но со стороны виднее… Михаил Моисеевич ответил ей очень мудро, как всегда, а в этом случае — как никогда: «Зачем нам два экземпляра Федорова?»

Поэтому – да здравствует антиномия! А козел и овца – это, действительно, антиномичные фигуры, в них очень много противоположного, и я даже не понимаю, зачем их поместили в один знак… Ну, разрешается держать козла за овечку, а овечку за козла. Я думаю, что эта пара сама отрегулирует ситуацию, и у нас 15-й год будет всяким – и овечьим, и козлиным…

Я бы хотел поддержать малоупоминаемую здесь еврейскую версию козла как умного животного, который всегда был во главе стада овечьего. Баран ничего поделать не мог, как ни пытался, а козел подошел и сразу все получилось: стадо пошло за ним, и он довел его до нужного места. Так что давайте среди присутствующих выберем какого-нибудь козла… (Смех.)

А.К. Владимир Викторович, вы нас уже повели… (Смех.)

В.Ф. Вперед на мины… (Смех, звон бокалов).

 

===================================

 

РЕФЛЕКСИИ И РЕВЕРСЫ

Продолжение и расширение зодиакального застолья

 

——————————-

О.Н. Купцова (Москва)

 

Вакханалия.

Еще один поворот козлиного сюжета

 

Уважаемый Александр Александрович!

По моей вине произошел некоторый перекос в козлиной теме в сторону трагедизации (да еще невольно почти в финале Вашего симпосиона), потому спешу внести уточнения и дополнения.

Мейерхольдовский сюжет исключительно ретроспективен,  и он ни в коей мере не должен восприниматься как предупреждение, предвестье и/или грядущее пророчество. Упаси, Боже!

Где-то там, в 1910-х годах, я чувствовала концентрацию «театрального козлизма» (собственно козлиный год – 1909-й), начала слегка эту тему ворошить, но из-за отсутствия времени пришлось всё свернуть (второпях сделано это было не очень аккуратно), и вот «трагический» результат.

Пожалуй, следует вдогонку хоть немного эту тему развернуть.

Но сначала некоторые уточнения по Вашему докладу, Александр Александрович.

 

Козлогласие

 

Итак, о том, как поют козлы. Представьте мысленно. Услышали внутренним ухом? Козлы/козы блеют на достаточно высоких нотах. Эдакое теноровое пение.

А что с трагедией? Актерам-трагикам/трагическим героям  предписывался на европейской сцене (и это закреплено в системе амплуа) низкий голос (никак не выше баритона).

Так что  Гамлет «с козлиным голосом» или тем более Эдип –  режиссерская  концепция разве что для современного постдраматического театра, где все возможно! Или Вы имели в виду не тембр, а интонацию и мелодику? Тогда только «Бы-ы-ыть и-и-ли не бы-ы-ыть? Во-о-т в чё-о-ом во-о-опрос…» и можно проблеять, дальше все равно не сложится.

Тенора же годились для амплуа героев-любовников (в тех ролях, где от трагического до комического один шаг).

Предполагаю, что именно к «козлу» отсылают выражения: от «наставить рога» до «отбросить копыта» по отношению к человечьему миру. (Последнее, конечно, можно оспорить, приписав отбрасывание копыт какому-нибудь другому копытному.) Но рогоносец-то уж точно имеет прямое отношение к «козлизму».

И вот Вам некоторая цепочка. Владимир Ленский, который в одном из вариантов своей не случившейся жизни мог быть «в деревне счастлив и рогат». Чайковский, отдавший роль Ленского (героя-любовника) в опере певцу-тенору. И один из лучших исполнителей этой оперной партии – Иван Семенович Козловский. Скажете, случайность?

 

«Трагический тенор эпохи» — Блок в определении Ахматовой — никакой  не алогизм, а возвращение в Серебряном веке к прототеатральным истокам, от которых почему-то  ранее европейская сцена отдалилась.

 

Торжествующая вакханалия

 

А это мое главное и принципиальное дополнение.

 

О козах часто говорят «грациозная», «изящная», «легкая», имея в виду ее движение, пластику, ритмично цокающие копытца и позвякивающий при ходьбе бубенчик.

Козлы/козы не только поют, но и пляшут.

Точнее же пляшут «козлоногие», то есть фавны и фавнессы (сатиры и сатирессы). И еще как! Дионисийские, безудержные плясы!

 

В том же 1912-м году, в конце которого появилась мейерхольдова книга «О Театре», прокатилась волна балетной фаунизации (назовем это так). Вовсю уже к этому времени плясали вакханки-босоножки, последовательницы Дункан, освобождая тело, а через него и весь «состав человеческий». А во Франции и в России  в тот год были поставлены один за другим два «фаунистических» балета – оба стали (каждый по-своему) заметными явлениями.

В Париже в рамках дягилевских «Русских сезонов» на сцене театра Шатле в конце мая станцевали «Послеполуденный отдых  фавна» (по эклоге Стефана Малларме, на музыку Клода Дебюсси, с декорациями и костюмами Леона Бакста, хореографией Вацлава Нижинского, и им же – в роли Фавна).

А осенью, в октябре в некотором смысле петербургским ответом на парижского фавна стали «Козлоногие» в Литейном театре (балет-пантомима Бориса Романова на музыку Ильи Саца), где в «рискованной роли козочки» (фавнессы) выступила Ольга Глебова-Судейкина. Это о Глебовой-Судейкиной скажет в либретто для неосуществленного балета, из которого позже прорастет «Поэма без героя», Анна Ахматова: «Козлоногая ведет в вакхической пляске, как на чернофигурной вазе». Критики нашли в этом балете настоящий «козлоногий оргиазм».

Если сложить оба параллельных сюжета (мейерхольдовский и балетный), то вот что примерно получается.

«Водить козу»  — синоним славянского ряжения и обрядовой игры. В 1910-е годы культ козла (как «родоначальника» театра)  актуализировался на профессиональной европейской и русской сцене. (Можно было бы по этому поводу приложить обширный библиографический список). Причем не в форме мистерии/трагедии (как об этом мечталось), а в форме эстетизированной сатировой драмы (а точнее: сикинниса – сатировых плясок).

И эпиграф в мейерхольдовой книге надо, по-видимому, читать иначе, имея в виду не только трагическую сторону дионисийства.

Вина всегда достанет для обрядового возлияния на голову козла, приносимого в жертву, даже если… Трагедия не отменяет вакханалии, а, напротив, существует в ее сопровождении. И вакханалия при этом  торжествует!

 

Впереди у Мейерхольда, будущего «козла отпущения»,  две «торжествующих вакханалии», два великих спектакля — драма «Маскарад» (1917) и комедия «Ревизор»  (1926).

 

P.S. Ну, а в следующий после 1909-го козлиный год, 1921-й, за театрально-козлиную тему ответственным окажется Николай Евреинов (и уж, разумеется, это будет его ответ Мейерхольду – вечному оппоненту и сопернику). Как минимум три книги тогда напишет Евреинов по этому поводу: «Происхождение драмы:  Первобытная трагедия и роль козла в истории ее возникновения» (1921), «Первобытная драма германцев (о роли козла в пра-истории театра германо-скандинавских народов)» (1922), «Азазел и Дионис» (1924).

Но пусть это останется сюжетом для 2027-го года.

 

P.P.S. Хм, только сейчас сообразила. В Электротеатре (обновленном драматическом театре им. К.С. Станиславского) первый спектакль после реконструкции в январе 2015 года – «Вакханки» Еврипида, поставленные греком  Теодоросом Терзопулосом. Осознанная это у него актуализация дионисизма/козлизма или нет? Надо будет спросить.

 

Метки: , , , , , , , , , , , ,

2 комментария к материалу “ЗОДИАКАЛЬНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ: КОЗЛЫ И ОВЦЫ (2014)”

  1. Леонид пишет:

    Молодцы, что не унываете в такие унылые времена. Кемерово мысленно с вами.

  2. АК пишет:

    Спасибо. Кемерово воспринимаем как братьев по разуму: оттуда к нам приехал Федоров, некоторые наши московские друзья-коллеги тоже оттуда.

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток