27 декабря 2012 года 

Межкафедральная периодическая паранаучная зодиакальная конференция
Тема: «ЗМЕЯ В РУССКОЙ И МИРОВОЙ КУЛЬТУРЕ»

===================
А. А. Кораблев

О сокровенных истоках и скрытых свойствах змеиности

в русской классической литературе

Начнем издалека. Как сказано в одной древней Книге, из всех тварей, созданных для блага человека, змей получился самым умным, за что и был наказан.

В русской литературе в память о той истории была написана аллегорическая пьеса «Горе от ума». Так что главный герой того произведения – тот еще змей.

Да и другие классические истории, в сущности, о том же. О том, как умные герои   приносят горе своим ближним: то Онегин застрелил своего друга, то Печорин, а потом самый образованный среди них, студент Раскольников, и вовсе берет топор и отправляется рубить старушек.

Понятно, что герои действуют не сами по себе. Истинные змеи-искусители – их авторы. А глобальное искушение – искусство.

Скажем, Пушкин. Наше всё. Создатель русского литературного языка. А кто заглядывал ему в рот, чтобы разглядеть этот язык? Всех, кто осмеливался, он вызывал на дуэль.  И лишь однажды, в самом сокровенном своем стихотворении, поэт приоткрыл свою тайну, рассказав, что вместо человеческого языка у него жало змеи.

Этим обстоятельством объясняется и загадка его гибели, которую он сам же предсказал в «Песне о вещем Олеге».  Как все хорошо знают, в ней поется о том, как русский князь, хоть и был вещим, но не умным и слишком буквально понимал гипертекст. То же произошло и с самим поэтом. С одной стороны, его убийца Дантес действительно служил в Кавалергардском полку и был натуральный конь, но с другой стороны, и это главное, истинной причиной смерти поэта стал не конь, а змея – т.е. сам поэт, его змеиный язык.

Говорили, что умер Пушкин как христианин. Что это значит?  Мудрый, как змей, он стал кроток, как голубь. Совместить в себе эти натуры, казалось бы, невозможно: змей ползает по земле, а голубь – летает в небе. Но не зря же сказано: будьте, как дети. Дети знают, как жить, потому и запускают в небо бумажных змеев. Летите высоко, рожденные ползать!

Как сказал бы, глядя на них, известный германский змеевед Гадамер, актуальность всегда прекрасна.

============================

В. И. Теркулов

Об одном странном герое русских сказок

Горыныч

         В русских сказках обычно появляются герои, как бы «списанные» с реальности. Баба Яга, например, – это изначально ведунья, колдунья, а затем просто вздорная старая женщина. Кощей Бессмертный – надоевший родственникам долгожитель. Василиса Премудрая, при всей непонятности для мужского разума последнего эпитета, как подсказывает мой опыт, встречается тоже достаточно часто. Даже тогда, когда сказочный герой не имеет аналогов во внесказочной реальности, «конструкты» его тоже можно отыскать в онтологической действительности: небольшое усилие поможет нам, например, найти два источника, две составные части русалки – девушку и рыбу (не зря же о некоторых наших подругах говорят: «Холодна как рыба»). И только один персонаж немыслим и непонятен – это Змей Горыныч!

         Такое ощущение, что русский народ придумал его в промежуток с 1 января по 10 февраля, поскольку в имени этого персонажа  прямо указывается на его змеиную природу, а в описаниях деяний – на драконью: он летает! А змеи, если и летают, то очень-очень низко! Вот не понимал древнерусский человек, получивший классическое образование и знавший о китайском зодиаке, почему год начинается 1 января (вру, конечно, не начинался он у него 1 января, но не зря же Пушкин говорил о том, что всякая сказка ложь!), а год Змеи (после года Дракона) начинается 10 февраля (тоже вру – в разные годы по-разному… заврался…). И придумал он промежуточное существо – умирающего Дракона и рождающегося змея. Правда, забыл объяснить, что же это такое.

         Начнем с того, что в некоторых сказках Змей Горыныч абсолютно не похож ни на змея, ни на дракона. Например, в одной из них он служит поваром у Ивана – купеческого сына. Как всякому повару из немецких кинофильмов, ему удается обольстить ею жену – Елену Прекрасную (не Премудрую!). Вряд ли у Елены Прекрасной могло быть влечение к животному. Скорее всего, – это добрый молодец небесной красоты. Да еще и ПОВАР! То есть, готовить ей не придется. Что может быть лучше для прекрасной женщины? Заметим, кстати, что дракон вряд ли мог быть поваром. Так вот, этот повар в лучших традициях мексиканских и бразильских сериалов изводит с Еленой Ивана (возможно, при помощи своего поварского ремесла), но и сам погибает, не без участия Елены. Рискну предположить, что эта сказка отсылает нас к библейскому сюжету об Адаме и Еве. И в этом случае Змей – это только антропонимизированный библейский Змий, а Горыныч – просто отчество, хотя и намекающее на горние вертограды, сиречь сады.

         Кстати, сексуальная неуравновешенность всех Змеев Горынычей просто потрясает. Если Вы помните, облагая народ данью, Змей обычно требует в первую очередь молоденьких девушек. Ну не есть же он их собирается! Хотя в сказках все не так просто. Может, и есть. Но не хочется в это верить. Есть версия, согласно которой Горыныч ведет себя как некий русский феодал, который активно пользовался правом первой ночи. И тогда тоже Змей – это имя, а Горыныч – отчество (от древнерусского имени – Горыня). И Змей он только по поведению: соблазнитель, растлитель и т.д.

         Но все же больше нашему народу известен Змей Горыныч драконьей породы. И вот вопрос – где это наши предки драконов-то увидели? Что было аналогом этого дракона в реальности. Вряд ли он пришел к нам из рыцарских западноевропейских легенд. Вы спросите почему? Я отвечу! Западноевропейский дракон обычно одноглав. А у нашего должно быть как минимум три головы (а вообще – 6, 9, 12!). Конечно, затянувшееся празднование Нового года может привести к растроению, расшестерению и раздвенадцатирению одной головы, но хочется верить, что это не так. Хочется верить, что что-то из 3, 6, 9 или 12 голов все-таки виделось нашему предку не после меда (или что там они пили), а в здравом уме и светлой памяти. Тут история изучения сказок предлагает три версии происхождения Змея Горыныча.

         Во-первых, и это очень красиво, прототипом для Змея Горыныча могли стать молнии, сжигавшие и сжигающие много нажитого непосильным трудом добра. В этом случае отчество (или прозвище) уже объясняется двояко: Змей летит «с горы» (сверху) и «горит». У змея не просто крылья, а огненные крылья (хвост молнии). Правда, богатырь (обычно Добрыня Никитич) побеждает Змея, а молнию победить невозможно. Неувязочка…

        Во-вторых, прототипом для змея Горыныча могло быть само татаро-монгольское войско (равно как и другие кочевники). Это малоубедительно, но тоже красиво. По крайней мере, мы можем оправдать нашего феодала Змея Горыныча и обвинить в сексуальной неуравновешенности татаро-монголов. Но татаро-монголы ведь тоже не летают! И нет у них огненных крыльев! Но, возможно, здесь имеет место метонимия – с женщинами вели себя похабно именно они, но Змеем изначально было что-то, чем пользовались эти воины? Тем более, как известно, по Китаю – родине драконов и пороха – войска Чингисхана хорошо погуляли.

        Поэтому, в-третьих, можно предположить третий прототип Змея Горыныча – китайские по происхождению ракеты, использовавшиеся войсками Чингисхана, в качестве топлива в которых использовалась черная нефть-сырец. Напомню, что эти ракеты состояли из длинной бамбуковой трубки (вот оно – чешуйчатое туловище Змея) и пороховых зарядов, если мне не изменяет память, в глиняных сосудах (кто мне докажет, что к этой бамбуковой трубке не присоединялось для пущей убойной силы 3, 6, 9 или 12 сосудов – голов?). Во время полета, выпущенная из лука, эта ракета горела (огненные крылья) и, вероятно, гудела (сосуды гудели – вот и Змей тоже не молчаливо летал). Если я не ошибаюсь, в сказках описано два способа борьбы со Змеем.

         Первый способ – нужно отрубить все головы (действительно, если отрубишь только одну, все остальные все равно обязательно рванут). Причем герой, отрубивший эти головы, обычно стоит по колено в черной (нефть-сырец!) крови драконьей, которую земля-матушка не хочет принимать (нефть-сырец плохо впитывается).

         Второй – нужно засыпать змея огромным количеством песка. Это вообще до сих пор распространенный способ тушения химических пожаров.

         Если это так, то сказка о Добрыне Никитиче и Змее Горыныче – это не что иное, как поэтически обработанная инструкция для древнерусского сапера по тушению татаро-монгольских ракет. Отмечу, что примерно такую же трактовку дает безымянный автор статьи Змей Горыныч на сайте «Лучшие люди страны» (http://www.bestpeopleofrussia.ru/persona/1725/bio/), на чью статью я наткнулся, готовя этот опус. Как оказалось, мы разными путями пришли практически к одному и тому же выводу, по крайней мере, относительно природы одного из Змеев. Я, правда, считаю, что сказка о Добрыне Никитиче и Змее Горыныче – это не только инструкция, но и описание злобных деяний Змея, доблести русского воинства, которые должны подвигнуть слушающего сказку, а точнее, лекцию об обезвреживании вражеских снарядов курсанта школы древнерусских саперов со всей серьезностью отнестись к овладению своим ремеслом.

         Хотя…

============================

И. А. Попова-Бондаренко

Дискурс-анализ гендерной серпентарной оппозиции 
в социокультурном поле восточно-западного векторов

Дева2

         Цель исследования: установление социокультурных закономерностей восприятия серпентарного начала и его творческой трансформации восточнославянского и европейского регионов.
         Выборка для дискурс-анализа обеспечена отбором локальных единиц восточно-западных фольклорных и художественных текстов.
Методика опроса сводится к виртуальному интервьюированию и контент-сканированию твёрдых носителей социокультурной информации.
       При расшифровке полученных данных применялся приём декодировки в соответствии с принятой категориальной системой.
       Реконструкция смысла увязывалась с основными региональными социокультурными тенденциями.

         В рамках настоящего анализа учитывались данные полевых исследований акад. Гадюкиной (Россия) и отечественной исследовательницы проф. Гаспид-Змиенко. Мы признательны также ряду зарубежных учёных, в частности, д-ру Герпес Шланге (Германия) и проф. Снейку (Великобритания) за любезно предоставленные материалы.

         Известно, что такие животные, как змеи, относятся к классу рептилий, отряду чешуйчатых, подотряду змеи, семейству и подсемейству гадюковых. В русско-украинском фольклоре и литературно-художественных произведениях восточных славян змеиный (гадюшный) дискурс весьма неоднороден и подвержен интердискурсивной интервенции. Прежде всего, это связано с отсутствием аксиологического единства в трактовке гендерной связки «змей – змея». Как правило, змейная (мужская) ипостась коннотирована предельно позитивно. Ср. распространённую формулу успеха, зафиксированную в перлокутивной проекции экспрессивного высказывания (и/или восклицания), типа «Вот змей!» Совершенно очевидно, что здесь имеется в виду не семантический (локутивный) аспект (смотрите, мол, вот лежит змей как таковой, как денотат) и не иллокутивный с его скрытым предостережением (осторожно, мол, цапнет), но перлокутивный, риторический, призывающий к восхищению и любованию этим животным. «Вот змей!» – сродни крылатому «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» И напротив, очевидно, что в «женском» варианте прочтения отмечается зеркальная деформация образа. Выражение «вот змея!» коннотировано интонациями страха, скрытой агрессии, повышенной фонетической респирацией лексемы «змея» в сочетании со снижением аудиального фона.
Мировой фольклор предоставляет широкое поле для наблюдения за змеем. Как правило, у всех индоевропейских народов этот мотив связан с плодородием и сексуальностью, а потому напрямую восходит и к солярным эманациям. Огонь, свет, пламя – вот довольно частотные атрибуты Змея. Мифопоэтический контекст художественной литературы только подтверждает нашу гипотезу. Позвольте предложить Вашему вниманию стихотворение Афанасия Фета «Змей»:

Чуть вечернею росою
Осыпается трава,
Чешет косу, моет шею
Чернобровая вдова.
И не сводит у окошка
С неба темного очей,
И летит, свиваясь в кольца,
В ярких искрах длинный змей.
И шумит всё ближе, ближе,
И над вдовьиным двором,
Над соломенною крышей
Рассыпается огнем.
И окно тотчас затворит
Чернобровая вдова;
Только слышатся в светлице
Поцелуи да слова.

         И, если в вышеприведенном стихотворении всё предельно ясно, то с произведением Пушкина «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем..» просто далеко не всё. Напомним первую его половину:

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змией,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий!

         Поэт явно оказывается в плену социокультурных штампов и стереотипов, которые отдают приоритетность мужскому началу («змей») и предельно негативизируют женское. «Змея-вакханка» не только «стенает» и «кричит», но извивается и даже «язвит», то есть жалит. Восточнославянская ментальность оказывает огромное воздействие на расстановку акцентов в серпентарной оппозиции русской классической литературы в целом. «Змеящиеся улыбки», выскальзывания дам из комнат («скользнула вон / И недвижим остался он» – «Евгений Онегин») или из объятий, а также искусительные и лживые обвивания («Тамань» Лермонтова) – все эти «змеИные» (не путать со «змЕйными») ситуации тенденциозно укрупнены и окрашены фемининностью. Любопытно, что, даже выражая порицание герою-мужчине, авторы осуществляют провокационную родовую подмену. Ср. в лермонтовской поэме «Боярин Орша»:

Нет! непорочна дочь моя!
А ты, Сокол, ты раб, змея.

         Как видим, в славянском социокультурном контексте денотат «пресмыкающееся» в его узко дискурсивном тематическом контенте (змей-змея) содержит мощное перформативное и даже трансгендерное (а возможно, и транссексуальное) начало. Это не вызывало бы нареканий при условии проявления понимания и толерантности, однако факты свидетельствуют об обратном. Змея в традиционной славянской трактовке холодна, жестока, похотлива, расчётлива и потому принципиально не идёт на психоэмоциональный контакт, в то время как со змеем ещё можно договориться. Забегая вперёд, отметим, как бездарно эксплуатировалась змеиная тема в русской советской литературе – от социологического ползучего эмпиризма Горького (с его вульгарной констатацией «рождённый ползать – летать не может») до толстовской «Гадюки» и неоползучести в современной детской литературе:

«Змеи»

Нету змей хороших, добрых
Не бывает змей ручных.
Но зато полно проворных
И коварных, и больших.
Все ли змеи ядовиты?
Вот вопрос… Наверно — все.
Очень змеи плодовиты,
Ядовиты и вообще…
Лучше змей не трогай, мальчик.
Не пихай змею ногой.
Ты от них уйди подальше –
И останешься живой.

         Совершенно очевидно, что лексема змей в данном случае – феменинный омофон, возникший в родительном падеже множественного числа от «змея» (змеи – змей). На женскую ипостась указует и плодовитость животного, а собственно развязка интриги сосредоточена в финале последнего катрена: «Не пихай змею ногой… / И останешься живой».
Компаративный аспект дискурс-анализа вводит в исследовательское поле и европейскую составляющую, где мифологический и литературный змеиный дискурс преображён и облагорожен интонациями толерантности. Таковы мотивы средневековой Мелюзины или романтической Серпентины из садов Джиннистана. Не выламываются из этой парадигмы и произведения Франсуа Мориака «Клубок змей», Антуана де Сент-Экзюпери «Маленький принц» и Макса Фриша “Homo faber”, где образ змеи связан с архетипическим мотивом рока, возмездия и претендует не только на полноту онтического Dasein, но и онтологического.
Вернёмся к пушкинскому стихотворению и детально проанализируем его вторую часть, взяв за точку отсчёта предложенный поэтом «змеиный» код:

О, как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склоняяся на долгие моленья,
Ты предаешься мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему
И оживляешься потом все боле, боле —
И делишь наконец мой пламень поневоле!

         Нельзя не согласиться с проф. Вайпером, описавшим синдром Кундалини у творчески одарённых личностей, «Эго» которых стремится подчинить себе мир и, прежде всего, в его женской ипостаси (ср. пушкинское «и жало мудрое змеи / В уста замерзшие мои»). Понимая всю неправость «принижения и подавления» женского ума, как скажет впоследствии Чернышевский, поэт-мужчина на бессознательном уровне стремится приписать себе достоинства более утончённой женской организации. Так в средневековой Японии блистательный, но камерный дамский стиль Хэйана будет востребован серьёзным «мужским» письмом Ки-но Цураюки.
Отталкиваясь от «змеИного» кода первой части с его негативными коннотациями, неожиданно обнаруживаем в части второй родственное «плавающее бессознательное означающее», по Лакану, которое связано с мотивом огня («И делишь наконец мой пламень поневоле!») и, следовательно, – с мужским, змЕйным началом. Таким образом, в рамках одного художественного высказывания происходит характерное для восточнославянского социокультурного ареала расщепление «змеиного» кода сначала на коннотативном, а затем – и на семантическом уровнях. Напористая женская «гадючность», манифестированная в первой части, обретает недостающий гендерный серпентарный противовес («змеящийся смысл», по Ж. Деррида), репрезентированный змЕйной символикой подавленной до поры маскулинной сексуальности.

         Реконструируя скрытые смысловые доминанты художественного высказывания «солнца русской поэзии», мы приходим к выводу о глубоко укоренённых социокультурных отличиях славянского и европейского миропонимания на уровне серпентарных гендерных отношений, что затрудняет процесс продвижения восточных славян в европейское культурное сообщество с его толерантностью и транспарентностью.

===============

Л. П. Квашина

Новый Лаокоон,

или О границах мифопоэтики

Лаокоон 

         Пушкин, как известно, любил переписывать мировую классику. Яркий тому пример – поэма «Граф Нулин», имеющая черновой заголовок «Новый Торквиний». Причем, если бы Пушкин в своих «Заметках к «Графу Нулину» не указал на источник замысла – «довольно слабую» (по его словам) «поэму Шекспира» «Лукреция», – никому бы и в голову не пришло искать следы древнеримского сюжета в шутливом произведении.

Такие «странные сближения» воодушевляют на филологические подвиги, тем более, что загадочных, даже «темных» мест у Пушкина предостаточно. К примеру, «Песнь о вещем Олеге». Кудесник, как мы помним, пророчит Олегу смерть от коня:

Но примешь ты смерть от коня своего, –

а погибает-то князь от укуса змеи, но все при этом свято верят, что пророчество волхва сбылось. Ситуация и так не простая: Олег как персонаж не вызывает у читателя отторжения. Тем удивительнее предрекаемая ему смерть от коня (помощника и друга), которую следует воспринимать как самое суровое наказание. Что же касается гибели от хтонического существа, то она просто унизительна, поскольку никак не соответствует княжеской чести. Ну а смерть от змеи, которая выползает из конского черепа, – это вообще загоняет читателя в полный тупик. Дело в том, что лошадиная голова в языческие времена считалась тотемом, ей приписывали магические свойства защиты от злых духов. Конь для древнего сознания ассоциировался с верхом, с солнцем, змея же – с низом, царством мертвых:

Дорога в иное царство лежит через пасть змея.

         Отсюда оппозиция «конь-змей», которая воплотилась в мотиве змееборчества.

         В случае же с Олегом традиционная полюсность радикально преобразована в партнерство: конь и змея в балладе действуют единонаправленно!

         Можно возразить: при чем здесь Пушкин? В таком виде передает эту историю «Повесть временных лет»: Олега «уклюну» змия, высунувшаяся из полого конского черепа. На это у нас также есть возражение: дело в том, что уже Карамзин поставил под сомнение историчность этого предания, указав на разные варианты истории о смерти Олега. Так что выбор Пушкина именно этой версии должен был иметь внутреннее обоснование и мотивировку. Постараемся разобраться в этом.

         Кто такой Олег? Традиционный ответ – первый исторически засвидетельствованный русский князь. Но оказывается, что не только. Его прозвище («вещий») восходит к корню *vẻd – знать, ведать и подчеркивает мудрость и знания. Но следует учитывать, что речь идет о временах, когда власть обожествлялась и князь одновременно мог быть жрецом. Слово «вещий» указывает на то, что в Олеге видели не только властителя, но и провидца, чародея, вещуна. Кстати, чародейки на Руси назывались «вещицами», а чары – «веществом». Это древнее значение корня «-вещ-» сохранено в одном из современных значений слова «вещать» – предсказывать.

         Итак, Олег – предсказатель, жрец. Пытаясь изменить судьбу, он отправляет в ссылку боевого друга, фактически обрекая его на смерть («Мой конь и поныне носил бы меня»). Князь гибнет от змеи, которая выполняет функцию мстителя. Налицо партнерские действия змеи и коня, причем эти действия инспирированы свыше – кудесник открывает Олегу волю Перуна.

         Типологически это напоминает ситуацию троянского жреца Лаокоона, который также «оскорбил» коня, яростно возражая против введения в город оставленного ахейцами дара. В защиту коня Афиной, дочерью Зевса (в скобках заметим: «Словарь языка Пушкина» указывает на синонимическое использование им имен Зевса и Перуна), были посланы змеи, которые задушили Лаокоона и растерзали его детей (См.: Вергилий, Энеида, ІІ, 40-53, 199-231).

         Итак, троянский вещун наказан дочерью громовержца, Вещий Олег повержен волею Перуна. Оба героя противостоят грекам: троянцы (Малая Азия) воспринимались как противники греков-ахейцев; Византия, которую устрашал Олег, была прямой наследницей Греции. Но главное, что нас интересует, – нет оппозиции конь-змея. Здесь эти персонажи, будучи исполнителями высшей воли, что называется, «содельники».

         Мы далеки от мысли, что Пушкин перелицовывал Виргилия (а там, кто знает, чего ожидать от А.С.!). Скорее всего речь может идти о типологическом сходстве, которое можно объяснить генетически, т.е. архетипической ситуацией. Архаическая символика, как известно, амбивалентна, и крайности сходятся.

         Внимательное изучение показывает, что «партнерство» змеи и коня на деле имеет глубокие мифологические корни. На магическую связь между ними в свое время указывала О. М. Фрейденберг: в скифских могильниках в качестве символических атрибутов изображались в паре лошадиный череп и змея. Кстати сказать, сближение символов коня и змеи породило образ дракона: змеиное тело увенчанное головой коня (Миф. сл., 469).

         В целом, сюжетную ситуацию «Песни о вещем Олеге» можно определить как «роковая встреча с мертвецом». По мнению М. Вайскопфа, она входит в «сквозной сюжет в пушкинском творчестве».

         Теперь обратим внимание на место действия:

                                          …на холме, у брега Днепра,

                                          Лежат благородные кости…

         Череп, на который вскоре «тихо» наступит Олег, лежит «на холме, у брега». Череп – др. русск. – «лоб» (в летописях используется именно это слово), действие, таким образом, происходит (буквально) на «лобном месте», т.е. там, где вершится суд.

         …Крутой берег, выползающая змея, как бы оживающий конь (вспомним классическую статью Р. Якобсона об оживающей статуе в пушкинском творчестве)…

         В рукописях 30-х годов находим странный рисунок Пушкина, который словно воспроизводит эту символическую ситуацию. Холм здесь напоминает гребень волны, в нем легко угадывается изображение «Гром-камня», гранитной глыбы, рассеченной молнией (Перуна?), которая стала постаментом для знаменитого памятника Петру I. Фальконе изобразил русского царя в позе указующего пророка.

Пушкин_рис1

         На рисунке те же персонажи – конь, змея… Но где же всадник? Неужели его постигла та же участь? А его-то за что? Стоит задуматься.

         Кстати, между Петром и Олегом существует внутренняя связь: Петр – создатель российской империи, «могучий владыка» Олег, как считалось в пушкинское время, – основатель Русского государства. По мнению Н. Карамзина, именно он, а не Рюрик, объединил славянские племена, провозгласив Киев «матерью городов русских».

         Так что же значит пушкинский графический набросок? Это предостережение или предсказание?

          «Видел я трёх царей; первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий упёк меня в камер-пажи под старость лет…»

                                                    И рабство падшее,

                                                    и падшего царя?..

          Может Г. Федотов все же поторопился с формулой: «певец империи»?

Фальконе4

 

         P. S. Поэма «Медный всадник», как известно, была написана в последнюю болдинскую осень – 1833 года.

 

         P. P. S. Из разговора (почти 200 лет спустя):

– Как добраться до Болдина?

         – Ехать нужно до Нижнего Новгорода, а там часов шесть на автобусе. Но это большой крюк. Гораздо ближе – доехать до станции, как ее, Змеевка или Ужовка, спросите у проводника, а там местным транспортом, раньше – на лошадях – в миг доставят.

         – Змеевка, а потом на лошадях… Нет уж, мы лучше окольным путем, все же спокойнее.

====================

О. А. Кравченко 

Змея… ну как ее не любить

 

Животное, символизирующее наступающий год, лишь на первый взгляд может показаться хладнокровным. «Змеиной мудрости расчет», конечно, важная черта людей, родившихся под этим знаком. Среди них И.-В. Гете, Ф. М. Достоевский, Мао Дзе Дун и В. В. Федоров. Но змея, помимо глобального охвата проблем мироздания, проявляет также склонность к мистически-напряженному эротизму. Вспомним пушкинскую вакханку, вьющуюся змеей в объятиях не дорожащего мятежным наслаждением лирического героя. У Вяч. Иванов в стихотворении «Змея» влюбленные предстают «склубившейся» «четою скользких медяниц». Перевес чувственной составляющей приводит к тому, что змея из «мудрой» становится «подколодной». А в повести В. Шевчука «Жінка-змія» инфернальная природа женщины актуализирует к тому же ветхозаветный образ Змея-искусителя.

В восточной традиции змеиная сущность передана пословицей: «Змея, даже загнанная в бамбуковый стебель, будет продолжать извиваться». Это следует понимать как верность собственной природе в любых обстоятельствах. Змея символизирует экзистенциальную динамику внутреннего маятника, амплитуда движений которого охватывает рождение и смерть, вечное и временное, добро и зло. Мне представляется, что на подобных сюжетных сопряжениях строится замечательная японская сказка «Глаза змеи», которую я и хочу представить Вашему вниманию.

Уже само название вписывает этот текст в культурфилософскую оппозицию зрения и слепоты. Змея лишает себя глаз, но не потому, что глаза обманывают картинкой внешнего, закрывающей истину вещей, и не потому, что око искушает, и следует вырвать его. Слепота японской змеи уникальна на фоне античной и библейской традиций. Змея отдает глаза, чтобы ими вскормить младенца. Вынужденная покинуть собственного ребенка, змея оставляет ему свой глаз как питательный продукт. Когда же материнское око истаивает, отец несет неутешно плачущего ребенка к горному озеру, где живет черная водяная змея, и берет у нее второй глаз для пропитания сына. Слепота, таким образом, предстает как жертвенный дар материнской любви. Взамен змея лишь просит мужа-крестьянина, нарушившего в свое время запрет и тем обрекшего ее на змеиный облик, звонить в колокол, возвещая наступление нового дня. Крестьянин раздобыл в соседнем храме большой колокол, повесил его у озера, и стал звонить, отмечая дни и годы, а сын рос здоровым и сильным, питаясь змеиным глазом, пока наконец не пришла ему в голову мысль: «У каждого есть родная мать, почему у меня ее нет?». Начал он расспрашивать отца, и тот рассказал ему все, как было. Мальчик пошел к горному озеру и стал звать: «Матушка, я сын твой, выйди ко мне!». Но когда воды вспенились, и под ними показался огромный змеиный хвост, мальчик в страхе пустился бежать. Обессиленный упал он на траву, но тут же стало жалко ему мать-змею, слепую, одинокую, ждущую лишь звука колокола как весточки от семьи. Тогда вернулся мальчик к озеру, протянул руки к ужасной змее, а она обвила его черными кольцами. Сын же сказал, что у него самая лучшая мать на свете, и что он всем сердцем любит ее. Мальчик заплакал, слезы его упали на пустые глазницы змеи, и она прозрела. Слова любви сняли страшное заклятие, и змея вновь превратилась в женщину с прекрасными раскосыми глазами. Сын с матерью вернулись домой, где одиноко грустил крестьянин о своей заколдованной жене. Счастью их не было предела, и с тех пор все трое жили в любви и согласии, не разлучаясь до конца своих дней.

Я думаю, что эту сказку обязательно нужно рассказывать в канун наступающего года. Тогда все жизненные извивы в самых тесных бамбуковых стеблях будут лишь поворотами на пути к гармонии, счастью и хорошему зрению.

А в заключении мне хочется сказать несколько слов о возвышенном и привести слова еще одной японской пословицы: «Когда дикие гуси парят в вышине, даже черепашки стучат лапками от нетерпенья». Это значит, что духовный полет и высота чувств заразительны даже для земноводных и пресмыкающихся.

Я хочу пожелать всем нам в год змеи быть мудрыми и любимыми, прозорливыми и щедрыми, рассекать литературоведческие просторы в дерзостном полете и ширококрыло вдохновляться успехами других.

===========================

Е. Ю. Сокрута

Дорогие друзья, товарищи, любители всего!

 

Как вы знаете, наступающий год почему-то именуется  годом Черной Водяной Змеи. Не умея нормально объяснить этот факт, мы, тем не менее, уверены, что в ближайшее время черная водяная змея страшно всем надоест, а значит, есть прекрасная возможность поговорить о других змеях.

Подчеркнем, что, несмотря на вопиюще праздничный вид докладчика, речь у нас пойдет о вещах больших, серьезных, многообещающих и безусловно имеющих самое прямое отношение к вопросам Жизни, Вселенной и Всего Остального.

Вселенная, как известно, постоянно расширяется, и прямо  сейчас космическая тьма светлеет и перед нами на сцене театра мироздания появляется  Огненный Змей!

Огненный Змей – чрезвычайно интересный культурный феномен. Во-первых, он реально существует, реально огненный и летает по небу. Наличие огненного змея доказано современной наукой и подтверждено всеми уважаемыми астрономическими сообществами мира. Правда, астрономы утверждают, что огненный змей – на самом деле – чрезвычайно яркий метеор, «оставляющий мерцающий след из пыли и газа, чей полет может сопровождаться световыми и звуковыми эффектами». Однако мы понимаем, что такое унылое объяснение могли придумать только люди, начисто лишенные фантазии и даже элементарного представления о том, как все должно быть устроено.

То ли дело великая русская литература. Ей огненный змей известен с фольклорных времен. Одно из самых подробных и достоверных описаний огненного змея встречается в «Повести о Петре и Февронии Муромских»   – памятнике древнерусской литературы  XVI века. Создателем «Повести» является Ермолай-Эразм современник  Ивана Грозного.

Д. С. Лихачев отмечает, что в повести объединены два сюжета: волшебная сказка об огненном змие и сказка о мудрой деве. По легенде, за несколько лет до княжения Пётр убил огненного змея (бессовестный) и заболел, а Феврония его вылечила и за это потребовала, чтобы князь на ней женился. Несмотря на явно трагический подтекст этой истории, заметим, что все закончилось хорошо, а огненный змей продолжил свое путешествие вглубь русской словесности.

            Правда, хорошую карьеру на этом поприще ему сделать так и не удалось, и в славянских сказках закрепилось представление об огненном змее как о злом духе, антропоморфном и змеевидном, основной функцией которого стали, тем не менее, любовные отношения с женщинами. Однако в заговорах он упоминается и как помощник в сердечных делах.

 Предание также гласит, что во Власьев день нельзя смотреть на звёзды, чтобы не увидеть огненного змея. Рассказы о встрече с ним тем не менее находим в русских, украинских, белорусских, сербских сказаниях.

Крайне внимательный к культурным феноменам и вообще начитанный русский поэт Афанасий Афанасьевич Фет в 1847 году написал балладу об огненном змее, оригинально названную «Змей»:

 Чуть вечернею росою осыпается трава,
Чешет косу, моет шею чернобровая вдова.
И не сводит у окошка с неба темного очей,
И летит, свиваясь в кольца, в ярких искрах длинный змей.

            На этом можно было бы и закончить наш познавательный доклад, но, к сожалению, здесь он только начинается, так как есть еще одно, решающее соображение.

Из секретных источников нам известно, что огненный змей, конечно, никакой не метеорит и уж точно не демон, но ангел, да не просто ангел, а высший чин – серафим.

Дело в том, что древнееврейское слово «сераф» или «сараф» имеет несколько значений:

- пылающий, огненный,

- змей, летающий змей, змееподобная молния,

- летающий дракон или грифон.

            А глагол «сараф» означает «жечь» и «испепелять». Эти значения используются в следующих местах Священного писания:

      «И сказал Господь Моисею: сделай себе змея и выставь его на знамя»  (Чис.21:8)

           «Не радуйся, земля Филистимская, что сокрушен жезл, который поражал тебя, ибо из корня змеиного выйдет аспид, и плодом его будет летучий дракон»  (Ис.14:29)

            Это же слово употребляет пророк Исайя по отношению к явившимся ему существам: «Тогда прилетел ко мне один из Серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника» (Ис.6:6)

 Серафимы – ангелы света и огня. Будучи ближайшими к Богу созданиями, они считаются «огненными», поскольку объяты пламенем вечной любви.

 Крайне внимательный к культурным феноменам и вообще начитанный русский поэт Александр Сергеевич Пушкин  описывает встречу с серафимом в стихотворении «Пророк»:

 Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.

Далее по тесту помним, что

И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,

Но вложил на его место не что попало,

 А жало мудрыя змеи

А потом еще и

угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.

           Это угрожающее действие является, как мы понимаем прямой отсылкой к видению пророка Исаии, когда Бог призвал его к пророческому служению. Один из серафимов прикоснулся раскаленным углем к его устам, говоря: «Вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен» (Исаии 6:7). 

Таким образом, как мы понимаем, огненный змей – фигура неоднозначная. Если же кто-то рискнет заявить нам, что между   демонической  и  ангельской стороной представлений  о нем нет явной взаимосвязи, мы тут же напомним этому невнимательному человеку, что из чина серафимов вышел такой известный культурный герой как Люцифер,  а следовательно, не все так просто.

            Но поскольку мы всегда, а сегодня в особенности, вольны выбирать верить, то, помимо сказанного, можем предложить следующее толкование, с которым и согласимся. Псевдо-Дионисий Ареопагит  в своём сочинении «О небесной иерархии» сообщает: «…что касается до наименования серафимов, то оное ясно показывает непрестанное и всегдашнее их стремление к Божественному, их горячность и быстроту, их пылкую, постоянную, неослабную и неуклонную стремительность, — также их способность действительно возводить низших в горние, возбуждать и воспламенять их к жару; равно как означает способность, опаляя и сожигая, таким образом очищать их, — всегда открытую, неугасимую, постоянную, светообразную и просвещающую силу их, прогоняющую и уничтожающую всякое омрачение».

С НОВЫМ ГОДОМ!

================================

М. Н. Панчехина 

Образ змея в контексте литературно-географических разысканий

 

  

Змей! Ты, серый дурак, не касайся изнасилованной души поэта!

Михаил Булгаков. «Адам и Ева».

            Как и подобает гаду, змей в литературу не вошёл, – вполз. Сомнений в змеиной природе поэзии у читателя быть не должно. Вспомним программное стихотворение Пушкина:

И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.

            Отчётливо оформившись в пророческих интонациях Пушкина, тема искусства и искуса начала свой извилистый путь. Того самого зверя узнали не сразу. Его ждали в какой угодно стихии, в каких угодно стихах. Но только в серебряном веке было получено устрашающее поэтическое откровение: «Из логова змиева, из города Киева…»

            Киевский контекст русской литературы и культуры – явление сложное и многогранное: это клубок творческих судеб, давший в своём хитросплетении особый язык. Назовём лишь несколько имён, чтобы очертить контуры интересующей нас проблематики. Здесь родился Н.А.Бердяев, «Смысл творчества» и «Философия свободы» которого слагалась не без метафизического влияния Города: «Человек пошёл по пути змия, свободно избрал себе этот путь», – пишет Бердяев.

            Аллюзия на известный библейский сюжет с искусителем причудливо пересекается с легендарной историей Киева. По преданию, древнее поселение было основано тремя братьями Кием, Щеком, Хоривом и сестрой Лыбедью. Название града традиционно связывают с именем старшего брата – Кия, оборовшего змия. На случай, если прагматичным потомкам понадобится подтверждение, история сохранила особые объекты на правом берегу Днепра – Змиевы валы. Здесь был повержен зверь, но память о нём не исчезла.

            «Огненный змей». Так называется один из самых ранних рассказов Михаила Булгакова, задуманный в пору студенчества. Заголовок этого произведения интересен как отражение пограничного состояния автора: между медициной и литературой. Что может быть общего между мастерством писателя и лекаря? Напомним этимологию слова «врач»: оно образовано от «вьрати», то есть говорить, лечить при помощи речи; «врач» – это синоним к ряду: «заговаривающий», «волшебник» и т.д. (Ср. с характеристикой профессора Преображенского: «Обо мне заботится, – рассуждает Шарик, – очень хороший человек. Я знаю, кто это! Он – добрый волшебник, маг и кудесник из собачьей сказки…»)

            По-видимому, судьба давала мастеру не такой уж и большой выбор. Первая змея на его пути вилась вокруг символической чаши – чаши жизни доктора Булгакова; об этом повествует отдельный цикл – «Записки юного врача». Низовое воплощение образа организует сюжет и другого произведения – фантастической повести «Роковые яйца»: здесь профессор зоологии Персиков изобретает таинственный луч, действие которого вызывает к жизни гадов; их распространение приводит к смерти людей, в том числе – и самого Персикова.

Чаша

            Будучи на распутье, в клубке со змеями, Булгаков принимает едва ли не важнейшее решение: «…В литературе вся моя жизнь. Ни к какой медицине я никогда больше не вернусь… Ничем иным я быть не могу, я могу быть одним – писателем» (6.XI.1923 г.). Как древний покровитель Киева Михаил, он берёт в руки страшное и карающее оружие. Нет, не меч и не крест, но – перо…

««...И были оба наги, Адам  и  жена  его,  и  не стыдились...» Прожгли книжку на  самом интересном  месте... «...Змей был хитрее всех зверей полевых...» И точка. А дальше  страницы выдраны…»

Михаил Булгаков. «Адам и Ева».

 ================================

С. О. Білоконь

Казка про український інь і янь

 

Водились в Україні

колись великі змії.

Вони жили в печерах

і викликали страх

 

У душах наших предків,

що дуже їх боялись,

бо змій той був чудовиськом

о трьох аж головах!

 

На  Сході таких зміїв

драконами назвали.

І то були істоти,

які весь час жадали

 

Аби їм надсилали

щодня дівчат найкращих,

яких отії нелюди

безжально пожирали.

 

І в Україні також

змій невблаганним був.

На острові Перуна

відмови він не чув.

 

І як спинити лихо –

ніхто з людей не знав.

Однак, одного разу

щасливий час настав.

 

На острові зявилася

прегарная дівчина:

моторна, ладна, чепурна

як справжня господиня.

 

Єдиний лиш недолік мала,

бо на язик була гостра.

За що і прізвисько дістала,

мов то не дівчина – «змія»!

 

Вона почула про дракона

і не змогла всидіти вдома.

Сказала: «Як ніхто не може,

тоді вже я вам допоможу!

 

Сама піду до того змія,

бо, бачу, в інших

щось від страху

все німіє!»

 

Отак сказала

ця красуня язиката

та і  й пішла, щоб змія

на розмову викликати.

 

Лиш на поріг

зайшла печери,

а очі блиснули

як у Мегери.

 

Побачивши той погляд,

змій одразу закохався.

Бо вперше у житті

його хтось не боявся.

 

Настільки сильно

він у неї закохався,

що навіть пальцем й то,

ніколи не торкався.

 

А тільки йшов за нею,

немов на ланцюгу,

покірно заглядаючись,

на неземну красу!

 

Почули цю історію

китайські мудреці.

І здумали відтоді,

що у календарі

 

Вони поставлять поспіль

роки цих двох тварин,

щоб наш дракон ніколи

не був уже один.

 

І був відтоді добрим

і лагідним до нас.

Адже кохання творить

дива ж бо повсякчас!

 

І доброю хай буде

до нас ота змія,

що із драконом вкупі

кохання віднайшла.

 

Давайте щиро вірить,

що східний календар

нам усім віщує радість,

здоровя й щастя в дар!

 =================================

 

О. Р. Миннуллин

Серпентариум

(стихи сочиненные по случаю предновогоднего заседания кафедры теории литературы и художественной культуры накануне года Змеи)

 

* Все названия змей взяты из справочника.

 

Гадюка Милосская

(древнегреческий сюжет)

Дивная гадюка

С именем богини,

Из одной ли пены

С ней ты родилась?

 

Или ты прекрасна

Тем, что ты безрука,

Так же как Венера –

Родственная связь.

***

Черная мамба

(дифирамб)

Наверное, и мамба

Достойна дифирамба.

Но яд, нейротоксины…

Одни укус… и амба!

***

Гюрза

(ars-поэзия)

Банальная рифма: глаза – слеза,

Но в них затесалась: гюрза.

И вот гипнотически смотрят в глаза,

И капелькой яда предстала слеза.

***

Улиткоед

(для детей)

Улиток ел улиткоед

На завтрак, ужин и обед.

И на улиточной диете

Он заработал диабет.

***

Щитомордник

(абсурд)

 

Жил милашка-щитомордник

И всегда носил намордник,

Щит с гербом, подобно лорду –

Врос ему намордник в морду!

***

Удав Шлегеля

(Casarea dussumieri)

 

Философ эксцентричный

Завел себе удава.

Удав был романтичный,

Безумно жаждал славы.

Змеиная поэтика

И нрав змеино-дикий, -

И укусив эстетика

Он съехал на Маврикий.

***

Анаконда

(лимерик)

На речке жила Анаконда,

По имени Леди Джоконда

Всегда улыбалась,

Мышами питалась

Таинственная Анаконда.

 

Метки: , , , , , , ,

Один комментарий к материалу “ЗОДИАКАЛЬНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ: ЗМЕЯ (2012)”

  1. С Первым апреля! пишет:

    […] 01.04.13 Дорогие друзья, поздравляем Вас с праздником веселья и розыгрышей. В качестве подарка предлагаем веселый розыгрыш В.И. Теркулова (а может, и не розыгрыш, кто его знает?). Этот доклад был прочитан на Межкафедральной периодической паранаучной зодиакальной конференции «ЗМЕЯ В РУССКОЙ И МИРОВОЙ КУЛЬТУРЕ» под эгидой кафедры теории литературы ДонНУ, с материалами которой можно познакомиться здесь […]

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток