22 декабря 2011 года
Кафедра теории литературы и художественной культуры

Периодическая паранаучная зодиакальная конференция
Тема:«Дракон в русской и мировой культуре»

===================
А.А. Кораблев
Краткое введение в драконологию
(филологический очерк)

Как показывают филологические анализы, драконы на Святой Руси были с незапамятных времен. Святорусские драконы были крылатые, огнедышащие и трехголовые. Они пользовались всенародной любовью, а самого крылатого и горячего народ ласково и уважительно называл Горынычем.

Местом их обитания был Киев – «город змиев», как прозорливо писал об этом поэт Гумилев. Напоминая о тех временах, под Киевом до сих пор видны Змиевы валы, а герб Украины украшают три драконьих зуба, по одному от каждой головы («тризуб», по-украински).

Куда исчезли драконы – история умалчивает. Но для вдумчивого филолога это не секрет.

Посмотрим на герб Москвы. Какой-то тщедушный москалик поражает копьем безоружное и беззащитное животное.

А теперь посмотрим на герб государства Российского. Мы видим нашего Горыныча, только с двумя головами, вывернутыми в разные стороны.

Какой возникает вопрос? Вопрос возникает такой: где третья голова? Но для задумчивого филолога это не вопрос.

Перечитаем русскую, а на самом деле украинскую народную сказку «Колобок». В том, что главный герой этого эпоса украинец, не может сомневаться ни один филолог. В имени «Колобок» хоть и содержится русский «бок», но зато основная часть — это ласковое украинское слово «коло», обращенное к отрубленной голове.

Теперь совершенно ясно, куда и в каком направлении он укатился. Смотрим, где обитали враги, от которых он так ловко уходил. Чертим маршрут и видим вектор движения. Заяц – Подмосковье. Волк – Поволжье и Урал. Медведь – Сибирь. Лиса – Дальний Восток.

Московские историки рассказывают нам сказки о том, что в конце концов Лиса съела Колобка. Чушь. Они договорились.

И родился у них сын – великий и теперь уже самостийный дракон. И основал он на берегах Желто-Голубой реки великую державу, которую назвал в честь города Киева – Китай.

Китайцы бережно хранят память о своих прародителях. Дракон и Лиса – теперь символы китайской культуры. Сакральные отголоски этого инфернального предания можно также вычитать (если читать между строк, предварительно выпив чарку горилки и закусив шматом сала) в «Священной Книге Оборотня» В. Пелевина. Китайская лиса плетет всемирную паутину Foxmail и танцует всемирный танец фокстрот.

В то же время в российской, а затем в советской империи память о змеином прошлом всячески искажалась и вытравлялась. Но некоторым классикам все же удавалось кое-что напомнить своему народу.

В стихотворении «Пророк» А.С.Пушкин рассказывает, как шестикрылый Серафим вырывает у него его грешный русский язык и взамен имплантирует безгрешное украинское жало Змея.

А в поэме «Мертвые души» украинский писатель Н.В.Гоголь, вызывая в народной прапамяти образ трехглавого летающего дракона, изображает летящую вдаль Птицу-Тройку.

Продолжая традиции Пушкина и Гоголя, в советское время киевский писатель Михаил Булгаков, помня о славной истории родного города и не убоявшись массовых репрессий, сочинил повесть «Драконовые яйца», где выразил вековую мечту украинского народа. Он описал, как несметное количество гадов заполнило все российские просторы, доползло до самой Москвы, а самый великий гад проник в Кремль и обвился вокруг колокольни Ивана Великого.

Конечно, Сталин тут же устроил репрессии, но отменить писательское пророчество он уже не мог.

==========================

Л.П. Квашина
Почему Пушкин – «солнце русской поэзии»: 
драконовская версия

«Родоначальник», «пророк», «культурный герой Нового времени», «Протей» – каких только возвышающих, превышающих, а иной раз просто поражающих воображение имен не удостаивался Пушкин! Чего стоит, к примеру, такой «кулинарный» изыск – «шоколад русских поэтов Пушкин!» (имеется в виду, конечно, что есть поэты-«мармелад» или «карамель», но этот – самый что ни на есть «шоколад»!

Пушкин у нас действительно на особом счету. Как не без иронии заметил А. Битов, «мы отвели ему первое место во всем том, чему не просоответствовали сами, он не только первый наш поэт, но … первый прозаик, историк, гражданин, профессионал, издатель, лицеист, лингвист, спортсмен, любовник, друг, наконец, первый наш невыездной».

И все же среди формул исключительности есть совершенно исключительная – «солнце русской поэзии»! Именно эта знаменитая метафора В. Ф. Одоевского открывает первую страницу в истории посмертной канонизации поэта, а в ряду определений воспринимается как наиболее органичная и адекватная: мы говорим «Солнце», подразумеваем – «Пушкин»!

Но почему, собственно говоря, «солнце»? Всякого рода астральные номинации сегодня в широком ходу: звездочки, звезды, восходящие, первой величины, Super Star, – но язык планет до сих пор остается невостребованным, что, по логике вещей, это было бы естественно. Как, примеру, звучит – «Марс русской прозы», «Юпитер стиха» или «Сатурн трагедии»! – сразу рождаются аналогии, ассоциации и коннотации. Но таких формул пока нет, и Пушкин продолжает излучать свет без спутников, в гордом одиночестве.

Однако светоносность светоносностью, но должны же быть порождающие причины, так сказать, глубинные, архетипические (или архитектонические) основания такого именования? Предложим свою версию-обоснование.

Сознание Пушкина, как известно, было глубоко историчным. Званию первого поэта он, безусловно, предпочел бы звание первого историографа (как Карамзин). Только «дикость, подлость и невежество, – по словам поэта, – не уважает прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим». Или в «Родословной моего героя»: Мне жаль, / Что геральдического льва / Демократическим копытом / Теперь лягает и осел: / Дух века вот куда зашел. Геральдика, как фамильный «след» в истории – предмет особого интереса Пушкина.

Как-то поэт признался: «Изо всех моих подражаний Байрону дворянская спесь была самое смешное», – но эта же спесь» давала ощущение глубокой укорененности в культуре, в истории страны. Пушкин очень гордился своим 600-летним дворянством (сегодня доказывают – 1000-летним). Родовой герб Пушкиных при Павле I был опубликован в 5 томе «Общего гербовника…».

Но дух эпохи и масштаб личности требовали осмысления личного «следа», персонализации общих форм. Отсюда геральдические поиски и эксперименты Пушкина (вспомним заставку к «Маленьким трагедиям», наброски личного герба и т.д.).

Геральдические элементы часто присутствуют в пушкинской графике, но особенно интересен в этом отношении рисунок в альбоме Ел. Н. Ушаковой, где поэт изобразил всадника в бурке, высокой шляпе, с поднятой пикой*. Всадник имеет легко узнаваемые автопортретные черты. На первый взгляд, это зарисовка какой-то экзотической батальной сцены (Пушкин только что вернулся с Кавказа), но человеку, знакомому с дворянским гербовником, нетрудно различить в рисунке элементы геральдики. Вот, к примеру, описание герба рода князей Черкасских: «В красном поле Черкас в золотой епанче и в княжеской шапке c пером, скачущий на белом коне с золотою сбруею, имеющий на плече золотое копье…»

 

Геральдический язык устойчив и символичен. Образ всадника в европейской культуре восходит к легенде о Георгии Победоносце (в русском фольклоре Егории Храбром). В подвиге драконоборчества Георгий выступает одновременно как богатырь, как проповедник истинной веры и как рыцарственный заступник обреченной невинности. Этому христианскому мученику были присущи черты блестящего аристократа, которые сделали его в славянских землях образцом сословной чести. Образец сословной чести – запомним это!

С XIV века изображение Георгия Победоносца становится эмблемой Москвы, позже входит в состав государственного герба Российской империи, а также личных гербов и печатей.

Итак, всадник, держащий пику или копье, традиционно трактуется как святой Георгий на коне. Георгий – победитель дракона. В этом плане он представительствует «драконовский текст» мировой культуры. Насколько это «текст» глубинный и многоликий, свидетельствуют такие неожиданные его модификации: библейский монстр Левиафан – через тысячелетия его имя всплывает в названии основного философского труда Гоббса (1651); или Симплициссимус, вымышленный зверь, похожий на дракона (символ войны, бедствия и одновременно бдительности), – как это не похоже на простака Гриммельсгаузена! Кстати, Симплициссимус – личная эмблема короля Гарольда (11 век). «Бывают странные сближения»! Гарольд – «славянофил», сюжет о его любви к русской княжне имел долгую и интересную историю в русской литературе – лирика Батюшкова, «Руслан и Людмила».

Все это, может, и забавно, скажете Вы, но что дает нам геральдическая ассоциация с Георгием и какое отношение это имеет к нашей проблеме? Ответим – самое прямое! Дело в том, что традиционно герой, побеждающий дракона, уподобляется Солнцу. Назовем лишь некоторых «солнцеликих»:

Зигфрид, герой скандинавской мифологии; главный его подвиг – умерщвление дракона Фафнира – акт культурного героя, одолевшего силы хаоса;
Геракл, убивший лернейскую гидру о девяти головах;
Гор в египетской мифологии, поражающий превратившихся в крокодилов врагов;
наконец, покровитель искусств Аполлон, убивший змея Пифона, опустошавшего окрестности Дельф.

Победить дракона – значит укротить зверя, обуздать злые силы. Дракон должен быть поражен. Гербовый дракон символизирует преодоление греха. Геральдический дракон – всегда «побежденный» дракон.

Но вернемся к пушкинскому рисунку. Где же здесь дракон? Летучий конь похож на Пегаса, а сам «воин» чем-то напоминает Дон Кихота. Техника рисунка передает динамику, напряжение бега, устремленность всадника.

1829 год – канун «Маленьких трагедий», «Повестей Белкина», завершения «Онегина», впереди – «Медный всадник», «Каменноостровской» цикл, «Капитанская дочка». И совсем не случайно это последнее прозаическое произведение (которое называют «завещанием Пушкина») открывает формула, сродная словесному девизу фамильного герба: «Береги честь смолоду».

——————

* См.: Балашова И.А. Геральдика А.С. Пушкина // Акценты: альманах. — Вып.3-4. — Воронеж, 2008. — С.84-94.

=================
С.В. Медовников

Краткий курс драконоведения

Сначала бог драконов создал,
Отдав им первую главу,
Но, спохватившись, пока не поздно,
Услышал ропот и молву:

— Ты этой ящерице грязной
Готов отдать разнообразный
Свой скарб и весь приоритет!
— Да что вы, что вы, братцы, – нет!

Народ руками замахал:
Ты недоносок, ты нахал.
Итак, еще во время оно
Не приняли его изыск.

Дракон был оклеветан вдрызг,
Обоссан и помят,
И спихнут вниз с балкона.
А между прочим, зря.
Ведь если б правили драконы,
Другими были б и законы.
Иных существ пришла бы рать:
Да разве стали бы драконы
В карманах мелочь воровать?

Дракон не создан для блаженства,
Для лжи, истерик, мотовства,
Он весь – вершина торжества!
Драконы не играют в прятки
Не поминают всуе мать.
А взятки! Ну какие взятки?
С них вовсе нечего и взять!

А подойти с другого краю –
Сплошной восторг и блеск, и блиц.
Я лучше ничего не знаю
Дракул, драконих, дракониц.

Вперед, драгуны и драконы!
Идет весёлая игра.
Пусть наступает непреклонно
Драконья светлая пора.

И хватит нам самоуправства,
Один предмет волнует кровь,
Одна наука – драконознавство –
— и жизнь, и слезы, и любовь.

===================
К.В. Казімірова 

Декілька історично-культурологічно-літературозавчих зауважень щодо розвінчання міфів про дракона

Свій дракон є у кожній культурі, як на Сході, так і на Заході. Чомусь прийнято вважати, що європейський дракон – недобрий, на відміну від всім відомого китайського. Східний дракон – і мудрий, і величний, всі його шанують та поважають. Наші ж дракони – страшні чудовиська, що заважають мирно жити.

Звернемо нашу увагу на дракона європейського, точніше – слов’янського, ще точніше – східнослов’янського.

По-перше, сумнівів, що дракони дійсно існували, не повинно бути. Зокрема, про таких істот повідомляв грецький «батько історії» Геродот. Так, він писав: «Біля берегів Криму живе дракон довжиною не менше 20 м, темного кольору, з великим тулубом, з гребенем зверху від голови, довгим хвостом, величезними пазуристими лапами, очима, що горять червоним кольором, моторошною пащею, усіяної кількома рядами довгих гострих зубів. Рухається цей монстр з величезною швидкістю, видаючи гучні, пронизливі звуки».

По-друге, існує думка, що на теренах України й інших слов’янських народів існував не дракон, а змій. Проте, це просто специфіка найменування. Слов’янський змій – не плазун, а звір, той самий, що на Сході зветься драконом.

Власне, негативне ставлення до зміїв-драконів прийшло разом з християнством, з мотивом про змія-спокусника. Тобто і тут відбулося змішування та підміна найменувань. До цього Дракон – символ родючості, оберіг плідної землі та водоймищ, тобто – життя. В казці «Як коваль переміг Змія» дракон вчить людей обробці землі: «А коваль за гнуздечку та й загнуздав Змія. Запріг його у соху та й проорав, виорав поле і Змія, звісно, улелекав. Люди зраділи та й собі давай корчувати ліс на поле».

Летючий дракон – також символ невловимого почуття свята, «свята душі». Цей звір – поєднання величі та могутності з волелюбством та надзвичайною внутрішньої енергією. Він завжди має свою думку і не кориться іншим. Цим, до речі, заперечується існування так званого триголового Горинича (за деякими даними шести, семи і навіть дванадцятиголового).

С. Лем, відомий драконолог, говорить: «У старих небилицях розповідається багато помилково про драконів. Наприклад, стверджується, що дракони мають інший раз до семи голів. Цього ніколи не буває. Дракон може мати лише одну голову — наявність двох відразу призводить до бурхливих суперечок і сварок, ось чому многоглавці, як їх називають учені, вимерли внаслідок внутрішніх чвар. Вони не виносять ані найменшого протиріччя, ось чому дві голови на одному тілі призводять до швидкої смерті , адже кожна з них, намагаючись насолити інший, утримується від прийому їжі і навіть злочинно припиняє дихання — з цілком однозначним результатом».

Тепер, щодо літературного дракона. В українських казках побутують мотиви перемоги над драконом. Саме в таких сюжетах прославляється міць і велич героїв-богатирів. Долаючи дракона, вони отримують багатство, повагу людей, красуню-царівну за дружину. Прослідкуємо, чи справді дракон в українських казках представляє собою банального чудовиська. Почнемо з «Казки про Кирила Кожумяку»:

Колись був у Києві якийсь князь (лицар) і був коло Києва змій, і кожного году посилали йому дань: давали або молодого парубка або дівчину. Ото прийшла черга вже і до дочки самого князя. Нічого робить! Коли давали горожане, то треба і йому давать. Послав князь свою дочку в дань змієві. А дочка та була така хороша, що й сказати не можно: то змій її й полюбив.
Тож бачимо, що наш казковий персонаж здатен на цілком людські та справді великі почуття. Він покохав царівну і не став її вбивати. Далі – ще цікавіше. Дівчина ж виявилася не просто вродливою, а ще й розумною.

От до його прилестилась да й питається раз у його: «Чи єсть, каже, такий на світі чоловік, щоб тебе подужав?» — «Єсть, — каже, — такий у Києві, живе над Дніпром. Як затопить хату, то дим аж під небеса стелиться, а як вийде на Дніпро мочить кожи — бо він кожем’яка — то не одну несе, а дванадцять разом, і як набрякнуть вони водою в Дніпрі, то я візьму да й учеплюсь за їх, чи витягне то він їх? А йому й байдуже: як поцупить, то й мене з ними трохи на берег не витягне. От того тільки мені й страшно!»

Царівна ж прослала голуба до батька, щоб останній знайшов цього богатиря для її порятунку. Так все й трапилось – Кирило подолав дракона, отримав півцарства та дружину-царівну. Що ж виходить? Дракон сам накликав смерть на себе. Так навіщо він відкриває дівчині своє «потемне знання»? Річ в тому, що дракон розуміє неможливість їхнього союзу з царівною і саме через щиру любов до неї йде на смерть. Він знає про існування Кожум’яки і знає, що той має стати героєм. І стати ним завдяки Драконові. Тут проявляється шляхетність казкової істоти, її відмінність від інших і, зрештою, трагічність. Тобто, в образі дракона перед нами трагічний герой.
В українських і білоруських казках, легендах та переказах мовиться, що змій живе під каменем або на горі, і той, хто дістанеться цієї гори та переможе чудовиська, отримає всі його багатства: «…коли розійшлася скрізь чутка, що в такім-то царстві, в такім-то государстві, там-то і там-то єсть золоті гори, і хто ті гори одбере од зміїв, то тому цар пів свого царства оддасть»; «Змій під каменем жив, у свої палаци зносив гроші та коштовності». Це, знову таки, доказ того, що дракон сприяє й матеріальному забезпеченню героїв.

По сьогодні роль драконів в казках, легендах, героїчному епосі належним чином не оцінена. Саме вони спонукають героїв до подвигів, до здійснення справжніх вчинків. Тільки завдяки драконам герої проходять різні випробування і стають, власне, героями і отримують чарівні дари. Отже, справжні герої народних казок ні богатирі, що долають драконів, а дракони, що дають змогу якомусь Івану-Дурнику або простому силачеві стати народним героєм.

=====================

М.Н. Панчехина

 Эссе по пунктиру:
чёрный дракон и Михаил Булгаков

 

И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали [против них], но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним.

(Откровение Иоанна Богослова, 12:7-9)

 

Метафизика имени Михаил резонирует с едва ли не основным сюжетом булгаковского творчества – появлением дьявола (одного или со свитой) в Городе.
Вот выходит из тюремной камеры №666 преступник Симон Петлюра («Белая гвардия»), а вслед за ним по Киеву расползаются кровавые следы на снегу, кругом кутерьма и уныние.

Или же идёт по Москве один из лучших редакторов – Рудольфи («Записки покойника»); у него лицо Мефистофеля. Рудольфи спешит прочитать роман Максудова и вычёркивает три слова: «Апокалипсис», «архангелы», «дьявол».

Всмотримся вместе с профессором Персиковым («Роковые яйца»), как по советской столице растекаются полчища чудовищных существ – автор прозрачно намекает на их назначение словом «гады». В финале произведения гибель гадов связывается с неслыханным морозом, оставляющим после себя необозримые пространства с трупами крокодилов и змей. Кажется, что они навсегда мертвы.

Но вот снова в Москве стоит аномальная жара, ассоциирующаяся с огненным дыханием драконовой пасти – и опять здесь же появляется дьявольская свита с Воландом во главе. Для сомневающихся в том, что мессир со своими присными уже бывал в Москве, напомним реплику Воланда: «Горожане сильно изменились, внешне, я говорю, как и сам город, впрочем. О костюмах нечего уж и говорить, но появились эти… как их… трамваи, автомобили…»

Заметим, что данная фраза произнесена на сеансе чёрной магии – ещё до кульминационного раз-облачения, до того, как Коровьев откроет свой чудесный магазинчик и облачит дамочек в невиданные наряды. По-видимому, вожделенные для женщин вещи каким-то образом должны определять характер и саму сущность носительницы, становясь ритуальным костюмом во время магического сеанса: неспроста некоторых рядят в бальные платья, иных – в строгие визитные костюмы, а кое-кого даже и в «пижамы с драконами».

Что же так магнетически притягивает тёмные силы именно в Москву? Скорее всего, определённую роль при выборе места действия сыграла и городская символика. Советская Москва – это Кремль, красная звезда. Но звезда особая: пятиконечная, понятная Воланду, приехавшему для работы над рукописями чернокнижника Герберта, – пентаграмма. Она приходит на смену характерному фрагменту московской геральдики – Святому Георгию, поражающему копьём крылатого змия-дракона. Всадник, защищающий Город, был предан забвению. А красная пятиконечная звезда открыла врата для интуристов – таких, как Воланд и иже с ним.

В жизни же у Булгакова был свой змий – то ли премудрый, то ли искуситель. О нём мистический писатель сочинил пьесу и хотел держать с ним же разговор перед смертью.
«Сталин. Ну что же… По поводу Нового года можно сказать и в пятый раз. Хотя, собственно, я и не приготовился.

Существует такая сказка, что однажды в рождественскую ночь чёрт украл месяц и спрятал его в карман.

И вот мне пришло в голову, что настанет время, когда кто-нибудь сочинит только не сказку, а быль. О том, что некогда чёрный дракон похитил солнце у всего человечества. И что нашлись люди, которые пошли, чтобы отбить у дракона это солнце, и отбили его. И сказали ему: «Теперь стой здесь в высоте и свети вечно! Мы тебя не выпустим больше!»

Что же я хотел сказать ещё? Выпьем за здоровье этих людей!.. Ваше здоровье, товарищи!»

«Батум» (действие 1-е, картина 3-я).

===================

Н. Колтакова
Антонич, Андрухович і тритони: есхатологічні нотатки

За браком символіки, пов’язаної з драконами , спробуємо поглянути на подібні образи, що їх заступають. Спочатку розвідка мала бути присвячена якраз темі неприсутності драконів у літературі, поки не згадалися «Екзотичні птахи і рослини» Ю. Андруховича. Звернемося до іншого біологічного виду, реально наявного та асоціативно пов’язаного з драконами, тобто – до тритонів. Власне, 2012 – рік чорного водяного дракона. А тритон, як відомо, живе у воді й зовні є ніби зменшеною реальною копією того, що називаємо драконом.

Так от: в «Екзотичних птахах і рослинах» драконів немає, навіть «Середньовічному звіринці». Зате є поезія «Підземне зоо», якій передує епіграф із вельми суттєвого (і не за співзвуччям прізвищ) для Андруховича Антонича:
Живуть під містом, наче у казках, кити, дельфіни і тритони… [1, с. 90]

Епіграфом Андрухович не обмежується. Перші два рядки – переінакшений Антонич, який плавно переростає в поезію Андруховича:

Живуть кити під містом. І тритони.
А ще – дельфіни. В сумерку глибин,
в западинах,
де чорний місяць тоне,
де вибрано породу з порожнин…

І далі з оригінальною римою «мурени / смиренне»:

вони живуть – міноги і мурени,
сирени, восьминоги. І смиренне
сліпе суцвіття губок та медуз – 
у вирвах шахт, у ямах наших душ [1, с. 90].

Андрухович вчиняє мало не як у японському жанрі ренґа, коли рядки одного автора підхоплює інший (ось і східний мотив дається взнаки).
Тепер до головного – ad fontes, до джерел. Звідки саме рядки? З Антоничевих «Сурм останнього дня», де переплетені казка й біблійна апокаліптика. З одного боку, «і місяць золотим котом лежить у мене на канапі» [2, с. 18], а з іншого – пророкування «нового потопу».

І найцікавіше – чому тритони в поета асоційовані з казкою («наче у казках»)? Тут уже логічніше було б, коли ішлося б про драконів із народних казок. А тут – якийсь мало не науковий термін – тритон, але усвідомлений як казковий. Де ж автор міг його бачити: у книзі з природознавства, науково-популярній статті? Зрештою, шляхи ґенези цього образу в Антонича заплутані.

У чому ж річ – напевно, таки у тритонах. Антонич шукав незвичний образ, щоб зіткнути його з казкою й апокаліптикою. Андрухович не процитував би й не продовжив би цих рядків, коли б (даруйте за такий надмір умовностей) у них не було екзотичних тритонів.

Антонич потребує незвичних зіткнень, аби провіщати кінець світу, Андрухович його констатує («Тільки міста вже нема»). 2012 – рік багато разів віщуваних кінців світу, цього разу – за календарем майя. Проте кожен кінець передбачає початок і якісну зміну одного плину часу на інший.

Тому хотілося б завершити есхатологічні нотатки досить оптимістично – сподіванням на щось нове, на відкриття значущого етапу, як сталося тоді, коли Андрухович відштовхнувся від Антоничевих «тритонів» і народився новий твір.

Певною мірою використана література
1. Андрухович Ю. Екзотичні птахи і рослини / Ю. Андрухович. – Івано-Франківськ: Лілея-НВ, 2002. – 112 с.
2. Антонич Б.І. Ротації / Б.І. Антонич. – Л.: Ізмарагд, 1938. – 20 с.

================================

О.А. Кравченко

Дракон как аватар ДФШ

Зодиакальный знак наступающего года – дракон – принципиально не укладывается в семиотическую парадигму восприятия. Дракон – не знак, но целое, не сводимое к простой сумме составляющих его элементов. В драконе опровергнута логика бинарной оппозиции: «рожденный ползать летать не может». Дракон, объединяя в себе стихии как бытийные полюса, может не только ползать и летать: он одновременно «лед и пламень», «стихи и проза», автор и герой, природа творящая и природа сотворенная. В драконе мы находим разрешение философской апории Лиотара, утверждавшего, что имея представление о всеобъемлющем целом, мы не можем проиллюстрировать его каким либо примером, и все попытки его описания обнаруживают лишь наше бессилие. Обессиливший в борьбе с химерами метанарративов Лиотар утратил, очевидно, ощущение всеобщей связи и полноты, направляющий дерзновенный полет мысли донецких филологов. Развиваемая здесь концепция литературного произведения как художественной целостности адекватна тому напряжению мировых творческих сил, которые порождают не драконов во всех их поликультурных модификациях, но идею дракона как целостности высшего порядка и объединяющего итога развития художественной фантазии.

Конкретизировать данный тезис мы намерены, обратившись к поэзии Вячеслава Иванова, полагая при этом, что поэтическим аналогом дракона в его творчестве предстаёт образ «царственного змия» из сонета «Transcende te ipsum»:

Два жала есть у царственного змия;
У ангела Порывов – два крыла.
К распутию душа твоя пришла:
Вождь сей тропы – Рахиль; и оной – Лия.

Как двум вожжам послушны удила,
Так ей – дела, а той – мечты благие.
Ей Отреченье имя, – чьи дела;
Той – Отрешенье. Вечная София –

Обеим свет. Одна зовет: «Прейди
Себя, – себя объемля в беспредельном».
Рахиль: «Себя прейди – в себя сойди».

И любит отчужденного в Одном,
А Лия – отчужденного в Раздельном.
И обе склонены над темным дном.

В самом облике царственного змия присутствует особого рода двойственность («два жала»), намечающая не разрыв, а единство противоположностей, придание им динамики ангельского порыва. «Распутие» между тропами Лии и Рахили оказывается при этом не выбором между одной и другой, а всматриванием в «темное дно» человеческой души, отражающей вечный софийный свет любви. Завет Августина «Transcende te ipsum» («Прейди самого себя») становится у Иванова объятием беспредельного на двунаправленном пути: выхода из себя как погружения в себя же.
Двойственность, проходящая диалектический путь сонетного развития, предстает как своеобразный код мышления поэта-символиста. Подобной кодировкой предзадан и сонет «Любовь»:

 Мы – два грозой зажженные ствола,
 Два пламени полуночного бора;
 Мы – два в ночи летящих метеора,
 Одной стрелы двужалая стрела!

 Мы два коня, чьи держит удила
 Одна рука, – одна язвит их шпора;
 Два ока мы единственного взора,
 Мечты одной два трепетных крыла.

 Мы – двух теней скорбящая чета
 Над мрамором божественного гроба,
 Где древняя почиет Красота.

 Единых тайн двугласные уста,
 Себе самим мы – Сфинкс единой оба.
 Мы – две руки единого креста.

В данном произведении обнаруживаются отчетливые параллели с «царственно-змийным» сонетом. Так порыв ангельских крыльев обретает космический размах и трансформируется в «два в ночи летящих метеора», «два жала» змия становятся «одной судьбы двужалой стрелой»; удила, послушные двум вожжам, удерживаются теперь одной рукой.

Важно отметить, что оба сонета не просто тематически созвучны, но и развивают ивановскую философему единого целого, восходящую к классической пушкинской традиции. Так Д. М. Магомедова указала на своеобразный пушкинский претекст «Любви» – стихотворение «Подражание арабскому»* :

 Отрок милый, отрок нежный,
 Не стыдись, навек ты мой:
Тот же в нас огонь мятежный,
Жизнью мы живем одной.
Не боюся я насмешек:
Мы сдвоились меж собой,
Мы точь-в-точь двойной орешек
Под единой скорлупой.

В «Любви» Иванова претворена не только пушкинская стихия мятежного огня, но сама логика сдваивания, когда «жизнью мы живем одной». Кроме того, хочется подчеркнуть момент универсально-культурной всеобщности как питающей почвы ивановского сонета. Здесь и славянско-арабский перепев, и греко-дионисийский мотив жертвенного уничтожения, и таинственная Сфинкс, и, в конечном итоге, христиански-объединяющая идея «крестной» любви. Экуменическое по своей сути выстраивание сонета определено единым для Пушкина и Иванова смысловым ядром – «орешком». Именно им задается код «мы – два в одном». При этом Иванов не просто воспроизводит пушкинский принцип, но поэтически его «доказывает», приходя от данной двойственности (два ствола, два пламени, два метеора) – к заданному единству («Мы – две руки единого креста»). Таким образом «царственный змий» сонета «Transcende te ipsum» обретает коннотации ивановского «единения в высшем».

Представленный анализ, конечно, лишь отчасти отражает зодиакальную актуальность, но в то же время, он позволяет придать символу наступающего года статус эпистемологической эмблемы донецкого литературоведения. В уникальной онтологической природе дракона как существа сверхжизненного, сверхпространственного и сверхвременного видится нам облик-аватар Донецкой филологической школы. В нем – воплощение целостности и ритма, диалога и стиля, гармонии и лада, манического и эзотерического, вненаходимого и возвышенного, – тех сокровищ, которые уже 45 лет хранятся в заветном локусе кафедры теории литературы.

——————

* См.: Магомедова Д. М. Вяч. Иванов и А. А. Фет // Studia Slavica Hung. 41. — C. 167-174.

Метки: , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток