25 ноября 2010 года
17.00

На кафедре теории литературы и художественной культуры
продолжает работу
ЛИТЕРАТУРОВЕДЧЕСКИЙ СЕМИНАР

Тема:
ИНТОНАЦИЯ

Докладчик:
кандидат филологических наук
В.Э. ПРОСЦЕВИЧУС

Основные тезисы выступления:

ИНТОНАЦИЯ

В 20-х годах прошлого века М. М. Бахтин заметил: «Интонация — индивидуальная, эмоциональная обстановка слова, которая передается голосом, — портит все выкладки и расчеты ученых. Где она, как она достигается, мы не можем ответить, как бы мы ни анализировали семасиологически качественную звуковую, количественную звуковую стороны слова. Всегда остается нечто, что, например, у Блока является главным, но не поддается изучению. Здесь лингвистика бессильна и должна опустить руки. <…> Заложены лишь основы для науки об интонации, но о науке здесь не может быть и речи» [1, c. 347].
Прошедшие восемьдесят лет общее положение дел в этом отношении не изменили. Интонация остается лингвистической маргиналией; страстные, спорадически прорывающие сдержанный бахтинский текст апологии ее значения для точной ориентации в кругу лингвистических проблем – не услышаны: «Соответственно открытый смысл, возникающий в устной речи, не осознается как особый позитивный тип, а лишь как нерегулярное «рассеивание» структурированного смысла. А именно, все черты смысла устного сообщения, которые не могут быть структурированы, априори считаются «эмоциональными», «экстралингвистическими», «окказиональными» и т. н. элементами, и тем самым исключаются из регулярного описания. Подобно тому, как форма устной речи рассматривается как коррелят письменной речи, деструктурированный («синкретизированный», «редуцированный» и т. п.) под давлением ситуации и снабженный добавочными «экстралингвистическими» параметрами (мелодикой, парафонетикой) — так и смысл устной речи оценивается только в качестве частичной редукции, дезартикуляции и эмотивного варьирования структурированного смысла» [3]
Нижеизложенные соображения призваны в очередной раз обратить внимание лингвистов на фундаментальный характер проблемы, чаще всего обходимой – в пределах собственно лингвистических исследований — молчанием.
Человеческое высказывание, подобно природному веществу, имеет три основных состояния: мы разговариваем мысленно, (это – т. н. «внутренняя речь»), разговариваем в собственном смысле слова («устно») и – пишем.
Любое высказывание представляет собой событие перехода слова из одного состояния в другое. Ни в какой момент сознательного или бессознательного извлечения языкового опыта человек не имеет дело с высказыванием, взятым в пределах одного коммуникативного формата: само событие извлечения представляет собой усилие «перевода» слова из одного формата в другой: говоря, мы переводим «внутреннюю речь» во «внешнюю», устную; записывая – переводим устную речи в письменную. Читая – письменную во внутреннюю и т. д.

Событие такого перехода-перевода мы и называем событием высказывания.
Событие высказывания тяготеет к завершению. Это тяготение внутренне обусловлено неустранимым дисбалансом между конкурентными ресурсами завершения: субъективным и объективным. Объективный ресурс представляет собой освоенный сознанием говорящего лексико-грамматический состав языка; субъективным ресурсом завершения человек располагает постольку, поскольку в каждый момент высказывания он осуществляет выбор, в том числе, и перспективы завершения высказывания. Интонация, в том понимании этого слова, которое мы предлагаем к дальнейшему обсуждению, представляет собой субъективный ресурс завершения высказывания. Очевидно, что этот ресурс доминирует в устной речи: напомним известный пример из дневника Достоевского, где он рассказывает о «беседе» шестерых мастеровых, к общему удовлетворению обошедшихся в обмене мнениями по оставшемуся неизвестным вопросу одним словом известного лексического разряда [2, c. 437-438]. Каждый из участников беседы использовал это слово в нужном интонационном регистре, тем самым, было получено шесть различных по содержанию высказываний, завершённых исключительно интонирующим усилием — субъективным ресурсом.
Соответственно, в письменной речи доминирует объективный ресурс: подразумеваемая интонация, особенно в случае злоупотребления ею субъектом высказывания, практически не поддается «реанимации» и только усугубляет естественные коммуникативные помехи, окутывая высказывание ореолом незавершенности.

Абсолютная запредельность друг для друга двух инициатив завершения позволяет нам ввести представление о предельных эмпирических реализациях, к которым они с необходимостью тяготеют постольку, поскольку это разрешает им сам язык.

1. В субъектной (интонационной) перспективе высказывание «стремится» к максимуму интонирования = максимуму субъектной мотивации и, соответственно, завершение такого выказывания минимально мотивировано на объективном уровне.
2. Во второй из перспектив завершения высказывание стремится к максимуму объектной мотивации и, соответственно, завершение такого высказывания дает минимум интонированнности = субъектной мотивации при максимуме объектной.
Примером события первого рода является площадной лозунг («Партия – наш рулевой!»).
Примером второго – научное высказывание: «Газы при нагревании расширяются».
Такие, метакоммуникативные речевые события не предполагают ответа и постольку претендуют на исчерпание коммуникативного ресурса речи. Высказывание первого «типа» не нуждается в предмете, высказывания второго – безразличны к субъекту. Этими высказываниями перспективы завершения высказывания исчерпаны. Каждый из этих проектов завершения устремлен к коммуникативному коллапсу: информационный ноль первого типа корреспондирует в этом отношении с интонационным нолем во втором.
Коммуникативного коллапса не происходит, благодаря разрешению, которое получает напряжение, задаваемое конфликтом проектов завершения высказывания.
Такое разрешение в нашем конкретном случае можно представить в виде высказывания: «Партия нас учит, что газы при нагревании расширяются» (М. Жванецкий).
В этом высказывании субъектная мотивация равна нулю: оно представляет собой воспроизведение чужого высказывания. Можно полагать, что ситуация такого воспроизведения не только сама собой разумеется в случае, когда рассказчиком ожидается соответствующая реакция, но и является необходимым условием возникновения такого высказывания. (Очевидно, что подавляющее большинство т. н. анекдотов завершаются репликой одного из персонажей маленького рассказа. То же относится и к остротам, рожденным спонтанно, то есть, когда «автор» не рассказывает заведомо смешную историю, а относится к слушателям со здесь и сейчас пришедшим в голову бон мот. В этом случае он как бы входит в роль будущего персонажа многочисленных пересказов – и это-то воображение и вдохновляет его.) Субъект изображения чужого высказывания — это субъект специфического усилия, которое мы описываем как деинтонирование. Субъект изображения чужого высказывания требует от нас особого внимания, поскольку от ясности его характеристик зависит ясность большинства выводов, которые мы хотели бы противопоставить некоторым предубеждениям, касающимся природы события высказывания. Поэтому мы остановимся на этих характеристиках несколько долее, не избегая повторов и перифраз.
Рассмотрим событие изображения чужого высказывания с точки зрения тех проектов завершения, о которых шла речь выше: субъектного (интонационного) и объектного (причинно-следственного). По-видимому, не вызовет особых затруднений тот тезис, что в изображении чужого высказывания субъектная (интонационная) мотивация субъекта просто отсутствует: в самом деле, изображение высказывания, взятое как таковое, не может быть охарактеризовано как так или иначе интонированное. Что касается объектной (причинно-следственной) мотивации, то говорить об каком-то специфическом усилии субъекта высказывания, направленного на поиск дополнительных объективных причин, обусловливающих связность и достоверность содержания высказывания, видимо, не приходится. Речь должна идти об спонтанно открывающейся перед высказывающимся перспективе соответствующего случаю завершения на уровне содержания. Это соответствие состоит в том, что субъектно инициированное упразднение интонационной мотивации на объектном уровне предстает как упразднение неотменимости причинно-следственных связей. Иными словами, проблематизация «естественности» устойчивой связи между звуком и значением распространяется и на устойчивость логических связей между представлениями. Алогичность, в нашем случае, остроты, не «сочиняется», а предстает субъекту высказывания как эффект усилия деинтонирования.
Иллюстративный материал выбран нами не случайно: в ходе анализа мы дали ответ на вопрос, оставленный в свое время в стороне З. Фрейдом, написавшим специальную работу об остроумии в его отношении к бессознательному [4]. Ввиду особой значимости того контекста, который задает суждение Фрейда, мы приводим этот фрагмент его сочинения полностью, хотя он довольно объемист: «Остроумие обладает еще одной характерной чертой, которая вполне согласуется с нашей, вытекающей из сновидения, трактовкой работы остроумия. Хотя и говорят, что остроту <создают>, но чувствуется, что этот процесс отличается от того, который совершает человек, высказывающий мнение или делающий возражение. Острота имеет чрезвычайно резко выраженный характер внезапно пришедшей в голову мысли. Еще за один момент до этого человек не знает, какую он создаст остроту, которую потом останется лишь облечь в словесную форму. Человек испытывает нечто не поддающееся определению, что я мог бы скорее всего сравнить с отсутствием [sic — ! В. П.], внезапным разрядом интеллектуального напряжения, после которого сразу оказывается созданной острота, в большинстве случаев одновременно со своей оболочкой. … Я не хочу придать слишком большой цены этому соотношению; оно едва ли решает вопрос, но оно все же хорошо согласуется с нашим предположением, что при создании остроты ход мыслей погружается на один момент в бессознательную сферу и затем внезапно выплывает из бессознательного в виде остроты. [4, 168-169].
С нашей точки зрения, дело обстоит несколько иначе.
Каждому известно непременное условие ожидаемого эффекта от рассказываемого анекдота: это бесстрастие рассказчика. Не требует особой наблюдательности и констатация факта, что ключевым компонентом этого бесстрастия является нейтральная, или, по крайней мере, тяготеющая к бесстрастности интонация рассказывания. Рассказчик совершает усилие деинтонирования: лишает высказывание естественного ресурса завершения. Именно в этом обстоятельстве, с нашей точки зрения, заключается разъяснение смущения Фрейда: деинтонирование наделяет субъекта вменяемостью к гипермотивации: естественно-причинные связи “предметного мира” оказываются недостаточными, точнее, объективный ресурс завершения высказывания оказывается недостаточным. Стремлению к интонационному нолю соответствует усиление потребности в избыточных мотивах завершения – открывается психологический ресурс для дополнительной объектной мотивации: «Партия нас учит…».
Наше предварительное определение остроты состоит в следующем: это — высказывание с избыточной объектной мотивацией. Иными словами, в таком высказывании в качестве естественных фиксируются такие причинные связи, которые, как говорится, не выдерживают критики с точки зрения обыденного опыта: этот феномен мы и называем избыточной объектной мотивацией высказывания.
Объектная и субъектная мотивации высказывания взаимозависимы, мера их интенсивности в стремящемся к завершению высказывании определяется отношением обратной пропорции. Это значит, что в обычном высказывании интонационное и объектное завершения соотносятся как приблизительно равные по степени интенсивности, но, когда степень интенсивности (подконтрольности, говоря словами Фрейда) интонационного завершения изменяется, то «доля» участия в завершении высказывания, принадлежащая объективной стороне высказывания, соответственно, либо уменьшается, либо увеличивается – именно в обратной пропорции. В случае с завершением анекдота это наблюдение является не совсем, быть может, очевидным, однако тяготение к речевой бесстрастности, сопутствующее научной речи, представляется несомненным, а ведь это — зеркальное отражение той же пропорции: наращивание объективной общезначимости (по крайней мере, претензий на нее) на одном из уровней завершения сопровождается уменьшением роли другого уровня завершения. Важен тот факт, что интонирование как ресурс завершения непосредственно подвержен колебаниям со стороны субъекта высказывания: насилие над просодией доступно рациональному намерению, тогда как “открытие” избыточных объектных мотивов – по-видимому, проблематично.
С учетом изложенного, мы предлагаем внести ряд критически важных пояснений в традиционное понятие интонации.
Интонация – не специфический компонент устной речи, на письме фиксируемый более или менее совершенной системой графических обозначений.
Интонация – неустранимый компонент события высказывания во всех его формах. Вытеснение интонации имеет мнимый характер. Следует, по-видимому, говорить о процессе деинтонирования, имеющем положительные (наблюдаемые и верифицируемые) последствия — смену перспективы завершения высказывания. Деинтонирование существенным образом влияет на архитектонику коммуникативной среды.
Дальнейшее развитие этой методологической гипотезы мы видим в обосновании системы координат, в пределах которой смену перспектив завершения события высказывания можно было бы описывать как логически и даже хронологически приоритетное (первичное, предшествующее) событие по отношению к перестройке собственно познавательных и этических приоритетов. Первым шагом в этом направлении могло бы стать рассмотрение в соответствующей перспективе цивилизационного переворота, связываемого во многих исследованиях с изобретением книгопечатания [5;6]. Очевидно, что освоение человеком печатного формата коммуникации предельно унифицирует высказывание. Как прямое следствие, практики интонационного завершения неутилитарных высказываний, определявшие ценностный контекст устной культуры, выдавливаются из обихода. Высказывание, не справляющееся со стремительно обезличивающимся словом, окончательно лишается естественного – интонационного – ресурса завершения. Наша собственная «программа», как она представлена в данной статье, требует, как будто, «открытия» нового ресурса, новой перспективы завершения: в первую очередь это требование относится, конечно, к неутилитарным высказываниям, отныне либо безвозвратно отнимаемых печатным станком у бродячих чтецов позднего Средневековья, либо сразу создаваемых ему — станку — на потребу. Дело, однако, в том, что отсутствие ресурса завершения также имеет формы. Высказывание может длиться — и длится в отсутствие приемлемого сценария завершения. Мнимое отсутствие интонации оказывается действенным стимулом самоорганизации неутилитарной речевой практики. Незавершимость можно и следует мыслить как внутренний стимул высказывания. Формы незавершимости, как и формы завершения, тоже проявляются в двух модусах: субъективной и объективной незавершимости. Соответственно, каждый из этих модусов (ресурсов) незавершения имеет предельную перспективу. В этом случае еще более очевидна, — поскольку выдвигается на первый план и наделяется формотворческой энергией — неосуществимость завершения таких высказываний изнутри себя, собственным ресурсом. Неосуществимость завершения собственным ресурсом оформляется в сознании говорящего в виде чужого слова. Внешнее по отношению к субъекту высказывания событие – вытеснение из события высказывания интонации как ресурса его завершения — осваивается субъектом как подвластное ему. Субъективный ресурс завершения высказывания, который мы связываем, прежде всего, с возможностью осознанно интонировать (модулировать) речевое намерение, сохраняет свой субъектный характер: субъектное завершение высказывания является не потенциальной, время от времени реализуемой возможностью, но – естественно-человеческой потребностью. А раз так: то и в ситуации деинтонированного высказывания (печатного слова) субъект высказывания каким-то образом прилагает усилие, родственное по своему содержанию намеренной модуляции (интонированию). Это усилие субъекта высказывания осуществляется по отношению к чужому слову. Чужое слово не означает слова иноязычного, слова другого профессионального круга и пр. Чужое слово следует понимать как внешний фактор формирования события внутренней жизни: вторжение во внутреннее пространство, результатом которого оказывается появление новой точки выбора: точки речепорождающего усилия. В ситуации устной речи — относительной собственности на слово — усилие растрачивается на выбор слова. В столкновении с чужим словом выбор определен доминированием в отношении к слову невозможности его присвоения субъектным ресурсом – интонированием. Чужое слово невозможно выбрать. (Выбор слова – компонент завершения высказывания). Чужое слово предстает сознанию говорящего в ракурсе невозможности его присвоения. (Невозможность полного присвоения раньше умерялась возможностью интонационного усилия). Субъект речи теряет устойчивую ценностную позицию по отношению к означающему, оно ему более не подвластно. Тем вольнее он чувствует себя теперь перед лицом открывшемуся для выбора означаемого. Выбор означаемого можно описать в двух перспективах. В ближайшей из них, открепление и автономизация означающего приводит к развитию полисемии. Этот процесс, однако, мы не можем рассматривать в пределах данной работы. В интересующей нас сейчас перспективе потребность в завершении высказывания = осуществлении выбора способствует формированию двух сценариев выбора в условиях роковой активности чужого слова. Во-первых, предметом изображения изображается нечто недоступное чужому сознанию – не имеющее для него никакой ценности. Так появляется дневник в точном смысле этого слова. Во-вторых, предметом изображения избирается предмет равно удаленный по отношению ко всем сознаниям: так появляется журнализм с его знаменитым «Нам пишут».

ЛИТЕРАТУРА

1. Бахтин М. М. Собр. соч. — Т. 2 — М.: Русские словари, 2000. — 800 с.
2. Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка // Бахтин Михаил Михайлович. Фрейдизм. Формальный метод в литературоведении. Марксизм и философия языка. Статьи. — М.: Лабиринт, 2000. — 640 с.
3. Гаспаров Б. М. Устная речь как семиотический объект// http://www.ruthenia.ru/folklore/publications.htm
4. Фрейд З. Остроумие в его отношению к бессознательному. — СПб.; М.: Университетская книга, 2007. — 319 с.
5. Couturier, Maurice. Textual communication: a print-based theory of the novel — TJ Press (Padstow) Ltd Padstow, Cornwall, 1991 – 251 p.
6. Eisenstein, Elizabeth L. The Printing Press as an Agent of Change. — Cambridge University Press, 1997. — 832 p.

Метки: ,

Один комментарий к материалу “ЛИТЕРАТУРОВЕДЧЕСКИЙ СЕМИНАР (25.XI.2010) = В.Э.Просцевичус: «Интонация»”

  1. Тамара Петрова пишет:

    Sergiusz Kazmierski
    Die Anaximanderauslegung Heideggers
    und der Anfang des abendländischen Denkens
    Classica et Mediaevalia, Band 3
    Nordhausen 2011
    ISBN 978-3-88309-657-5
    308 Seiten, broschiert
    Euro 30,00

    Работа представляет собой структуру, состоящую из трех единых частей:(1) Анаксимандер и Хайдеггер, оба мыслителя,(2) интерпретация Анаксимандра Хайдеггером, как первоначальное мышление, (3)это первоначальное мышление, как начало европейского мышления. Особенно интересно представлена взаимосвязь между философией и филологией.
    Труды молодого европейского мыслителя- философа и филолога следует прочесть.

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток