«НЕЗАПЯТНАННЫЙ ИНСТИНКТ» (Ф.И.ТЮТЧЕВ)?

Стихотворение очень маленькое. Оно – второе из двух, публикуемых обычно под одним названием – «А.А.Фету»:

Иным достался от природы
Инстинкт пророчески-слепой, –
Они им чуют, слышат воды
И в темной глубине земной…
Великой Матерью любимый,
Стократ завидней твой удел –
Не раз под оболочкой зримой
Ты самоё ее узрел…
1861

Кажется, в стихотворении нет никакой тайны. Есть две возможности приобщения к истине: первая – дар пророчества, вторая – непосредственное узрение. Дар пророчества назван инстинктом, который проявляется в способности чуять, слышать; при этом он остается слепым. Такому приобщению к истине противопоставлена способность не просто видеть зримое, но под ним прозревать самоё сущность. В обоих случаях речь идет об избранничестве, но второе все же «завидней», поскольку оно распространяется только на любимцев Великой Матери.
Что значит «завидней»? Ясно, что в каком-то смысле предпочтительней. Но значит ли это – выше, нежели дар пророчества? Значит ли, что «узрение», лелеемое любовью Великой Матери, способно приобщить к такой полноте истины, которая пророческому дару недоступна? И если оставаться в границах поэзии, значит ли это, что поэтическое слово, основанное на созерцании (на чувственном представлении, по Гегелю), превосходит полнотой явленности истины то, что открывается пророческому инстинкту?
Очевидно, что «завидней» не значит выше.
За девятнадцать лет до этого – в 1842 году – Ф.И.Тютчев написал стихотворный отклик на лекции А.Мицкевича о русской литературе. В нем есть такие слова:
Недаром ветхие одежды
Ты бодро с плеч своих совлек.
Бог победил – прозрели вежды.
Ты был Поэт – ты стал Пророк…
Мы чуем приближенье Света –
И вдохновенный твой Глагол,
Как вестник Нового Завета,
Весь Мир Славянский обошел…
Мы чуем Свет – уж близко Время –
Последний сокрушен оплот, –
Воспрянь разрозненное племя,
Совокупись в один Народ…
Как видим, способность пророчески чуять – это тоже разновидность прозрения, которое – неизбежно оставаясь слепым, поскольку осуществляется вне разграничения на оболочку и ядро, на зримое и прозреваемое – превосходит глубиной проникновения то, что открывается – в сугубо эстетической сфере – творческому созерцанию поэта.
Со сказанным перекликается дневниковая запись А.Ф.Тютчевой, сделанная 30 апреля/12 мая 1847 года, за четырнадцать лет до написания рассматриваемого стихотворения. В этой записи, передающей подлинные слова Ф.И.Тютчева, формулируется его универсальный – как творческий, так и жизненный – императив: «Только правда, чистая правда и беззаветное следование своему незапятнанному инстинкту…» [2, 221].
«Незапятнанный инстинкт» указывает на глубинный, изначальный исток поэтического слова Ф.И.Тютчева. Слово Тютчева остается прозрачно-кристальным и в то же время согретым мерцающим внутренним светом, пока к этому истоку не примешивается ничто внешнее – даты, злободневные отклики, адресаты. Но и внешний повод, когда его характер соприроден поэту, у Тютчева претворяется в подлинную поэзию – как в случае стихотворения, обращенного к А.А.Фету.
Наряду с мышлением, которое руководствуется инстинктами, в Тютчеве столь же сильно была развита противоположная способность – настолько сильно, что это даже пугало его проницательную старшую дочь, написавшую в дневнике 3/15 мая того же 1847 года об отце: «Мне жутко при мысли, что разум оставляет так мало места сердцу…; уж лучше обладать меньшим разумом» [там же]. К.Пфеффель в заметке о Тютчеве рассказывает, под воздействием каких факторов не только углублялась, но также и формировалась пресловутая тютчевская двойственность: «В Германии (точно известно, что в Мюнхен он прибыл 11/23 июля 1822 г. – А.Д.)… Тютчев встретил расцвет романтизма в области искусств – поэзии, художеств, музыки и т.п. – и вместе с тем расцвет рационализма в области философии, где тогда неограниченно властвовал Гегель. Нет сомнения, что Тютчев предался этому двойственному воздействию и был глубоко потрясен противоречием, возникшим между его чувствами, его Gem?t… и его разумом, – противоречием, от которого он уже никогда не мог освободиться» [2, 33].
Конфликт между рациональным (или, как выразился бы Тютчев, сознательным) мышлением и «незапятнанным инстинктом» – а вмешательство разума как раз то, что может его запятнать, замутить – важнейшая особенность всей духовной организации Тютчева, с неизбежным предпочтением, которое в разнообразных жизненных ситуациях – вплоть до самой последней – он отдавал именно инстинкту: «…Меня уверяют,– пишет там же К.Пфеффель, – что лучшее из этих двух начал восторжествовало в нем на пороге Вечности».
Подтверждение сказанному находим в письме К.Пфеффеля редактору парижской газеты «L’Union». В воспоминаниях речь идет о событиях примерно 1830 года: «Помню в юности я присутствовал при интереснейших беседах его с знаменитым Шеллингом, который был целиком поглощен идеей примирения философии с христианством, по правде говоря, уже утратившим ореол божественного откровения. “Вы пытаетесь совершить невозможное дело, – возражал ему г-н Тютчев. – Философия, которая отвергает сверхъестественное и стремится доказать все при помощи разума, неизбежно придет к материализму, а затем погрязнет в атеизме . Единственная философия, совместимая с христианством, целиком содержится в Катехизисе. Необходимо верить в то, во что верил святой Павел, а после него Паскаль, склонять колена перед Безумием креста или же все отрицать. Сверхъестественное лежит в глубине всего наиболее естественного в человеке. У него свои корни в человеческом сознании, которые гораздо сильнее того, что называют разумом, этим жалким разумом, признающим лишь то, что ему понятно, то есть ничего!”» [2, 37].
Воспоминания К.Пфеффеля позволяют понять, почему разум может запятнать инстинкт: неизбежно запятнает то, в чем инстинкт «погрязнет». Но верно и другое: только «незапятнанный инстинкт» может быть выше разума.
Инстинкт в современных словарях трактуется как заложенное в человеке, целиком ему принадлежащее свойство. Между тем слово это – instinctus – в латинском языке значило “побуждение, внушение, наитие, вдохновение”, то есть присутствие в человеке того, что человека превосходит. И это превосходящее человека начало руководит им, направляет его. Instinctus, таким образом, является латинским синонимом греческого слова ?????; другое дело, насколько латинское слово оказалось способным захватить смысл слова греческого – особенно когда не было соразмерного опыта приобщения к маническому. Тем не менее мы можем утверждать, что «незапятнанным» инстинкт (как и маническое) остается, когда побуждение исходит из чистого источника.
Возвращаясь к поэтическому творчеству, мы скажем, что пророческий инстинкт реализуется в границах ???????, которая не является ?????, тогда как эстетическое созерцание целиком принадлежит сфере ????????` ?????. Слова «Иным достался от природы…» свидетельствуют, что А.А.Фету первый дар не свойственен, тогда как в поэзии Тютчева проявляются оба – в этом разгадка уже поэтической его двойственности. Но первый – «лучший», поскольку в этом случае мы имеем дело с бытийным пребыванием в Истине, тогда как во втором – с инобытием истины в представлении, с «образом мира сего», который «проходит» (1 Кор. 7: 31) .
И тем не менее именно второй дар (удел) не просто завидней, но «стократ завидней». Почему?
Можно подумать: потому что заботливой Великой Матерью избранные ее дети защищены от того, чтобы столкнуться лицом к лицу с «правдой без покрова», а такая встреча не может не быть трагичной, поскольку в ней до последней глубины открывается роковая неизбежность – леденящий кровь ужас, во власти которого, поскольку «нет извне опоры и предела», оказывается пророческий инстинкт. Всю нечеловеческую глубину этого ужаса с огромной художественной силой передает в «Осени» Е.А.Боратынский:
Но если бы негодованья крик,
Но если б вопль тоски великой
Из глубины сердечныя возник,
Вполне торжественный и дикой, –
Костями бы среди своих забав
Содроглась ветреная младость,
Играющий младенец, зарыдав,
Игрушку б выронил, и радость
Покинула б чело его навек,
И заживо б нем умер человек!
1837
Исток этого ужаса открывается нам в другом стихотворении Е.А.Боратынского:
Все мысль да мысль! Художник бедный слова!
О жрец ее! тебе забвенья нет;
Всё тут да тут и человек, и свет,
И смерть, и жизнь, и правда без покрова.
Резец, орган, кисть! счастлив, кто влеком
К ним чувственным, за грань их не ступая!
Есть хмель ему на празднике мирском!
Но пред тобой, как пред нагим мечом,
Мысль, острый луч! бледнеет жизнь земная.
1840
Поэзия Е.А.Боратынского потому и поэзия, что мыслью не исчерпывается, но тем не менее именно ею порождается как первоистоком его творческого порыва: мысль у него занимает то место, которое у Тютчева по праву принадлежит «незапятнанному инстинкту». Поэтому у Боратынского за чувственным, включая «легкокрылые грезы» («Толпе тревожный день приветен…»), ничего не открывается, только пустота и ужас – единственно возможная добыча разума, предоставленного самому себе. То, что таится за чувственным, открывается не представлению – всегдашнему спутнику разума.
Мы знаем, что с самообожествления начинается в новоевропейское время бунт разума против онтологического понимания мира: «Самосознание и богопознание, которое уже великая мистика 13 и 14 веков приблизила к границе полной идентичности, у Декарта настолько глубоко проникают друг в друга, что уже не существование Бога выводится, исходя из существования мира, как у Фомы Аквинского, а наоборот – мир выводится из изначального света знающего разума, непосредственно коренящегося в божестве. Весь пантеизм от Аверроэса через Спинозу до Гегеля и Э. ф. Гартмана сделал частичную идентичность человеческого и божественного духа одним из своих основных учений. Также и для Лейбница человек – это малый Бог» [3, 72. Пер. А.Н. Малинкина, А.В. Денежкина]. Заканчивается же этот бунт антиномиями, т.е. именно констатацией бессмысленности того, что превышает разум («бессмысленная вечность» в «Недоноске»). Антиномии – это стена, в которую упирается разум.
У Тютчева не то, ибо у него поэт, окруженный попечительной заботой Великой Матери, именно выходит «за грань» чувственного – и это оказывается непременным условием подлинной поэзии, проявлением дара и не порождает тех трагических переживаний, которыми проникнуты стихотворения Боратынского. Поскольку исток разный, постольку и сущность открывается разная: внушающая ужас и, наоборот, награждающая полнотой приобщения к истине. Но также и у Тютчева «самоё ее» оказывается вне образного воплощения: ведь Великая Матерь – это имя, а не образ.
Итак, почему у Тютчева «завидней»?
Мы говорим о «дарах» Великой Матери.
«Дары различны, но Дух один и тот же…» (1 Кор. 12: 4).
Сам по себе дар пророческого инстинкта, как, впрочем, и дар творческого созерцания, – ничто. Есть нечто третье, придающее и первому, и второму смысл.
«Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое понимание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто» (1 Кор. 13: 2).
«Великой Матерью любимый…» Там, где любовь, там и полнота. Где полнота – там Истина.
Но если ты в любви, ревнуй прежде всего не о даре образного воплощения Истины, но о другом: «Достигайте любви; ревнуйте о дарах духовных, особенно же о том, чтобы пророчествовать» (1 Кор. 14: 1).
Потому что именно этот дар выше, из двух начал это – «лучшее».
Только такой пророческий инстинкт – «незапятнанный».

Литература

1. Летопись жизни и творчества Е.А.Боратынского. 1800 – 1844. – М.: Новое литературное обозрение, 1998. – 496 с.
2. Литературное наследство. – Т.97. Федор Иванович Тютчев: В 2 кн. – Кн.2. – М.: Наука, 1989. – 590 с.
3. Шелер М. Избранные произведения. – М.: Гнозис, 1994. – 490 с.

Анотація
У статті пропонується тлумачення виразу Ф.І.Тютчева “незаплямований інстинкт”. Йдеться про нерозривний зв’язок “незаплямованого інстинкту” зі священним началом, яке виявляється насамперед у любові – онтологічній основі будь-якого справжнього розуміння.

Summary
The article deals with F.I. Tutchev’s expression “unsullied instinct”. In the theme of this issue, the connection of “unsullied instinct” and holy basis is examined. In the author’s opinion, the holy basis is love first of all, and love is the ontological foundation of any real understanding.

Ключові слова: незаплямований інстинкт, дар пророцтва, естетичне споглядання.
Key words: “unsullied instinct”, gift of prophecy, aesthetic contemplation.

Опубликовано: Домащенко А.В. “Незапятнанный инстинкт” (Ф.И. Тютчев) / А.В. Домащенко // Актуальні проблеми слов’янської філології: міжвуз. зб. наук. ст. – Ніжин: Аспект – Поліграф, 2008. – Вип. XVIII. – С.211-215.

Метки: , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток