ЕЩЕ РАЗ ОБ ОРУДИЙНОСТИ ЯЗЫКА

Поскольку об орудийности языка я писал и в монографии “Интерпретация и толкование” (2000), и в монографии “Об интерпретации и толковании” (2007), в настоящей статье можно ограничиться лишь несколькими краткими уточнениями.
В предыдущих публикациях было предложено различать неметафизический, т.е. кажущий присутствие, казовый язык, символический, сущностной особенностью которого является его метафизический характер, а также инструментальный язык. В пределах символической языковой орудийности было осуществлено разграничение изначального священно-символического языка и собственно символического, автономного по отношению к священному содержанию. Казовым языком, согласно точке зрения, высказанной в монографиях, определяются все особенности ???????, тогда как символической орудийностью языка – все особенности ????????` ?????. При этом священно-символический язык оказывался на границе фундаментально-онтологического казового и автономно-эстетического символического языков: он сохранял способность казать Истину, но сама Истина приобретала трансцендентный характер.
В свою очередь инструментальный язык характеризовался как антипоэтический по своей сути. С точки зрения этого языка ??????? как изначальное и самое главное делание (буквальный перевод слова ‘поэзия’) становится своей противоположностью – в лучшем случае забавой и, если не служит прямым прагматическим целям действенной области, только в таком качестве и допускается. Инструментальному языку и сознанию гистрионской эпохи, признающему только такой язык, никогда не понять, почему “поэт старше, чем другие люди…” (Т.С. Элиот).
Что здесь можно уточнить?
Возможность уточнений подсказало имя ‘лад’: священно-символический язык не противостоит казовому как метафизический фундаментально-онтологическому.
Фундаментально-онтологический характер имеет все, что принадлежит ладу, в чем проявляется сущность лада как присутствия. Гимны сщмч. Дионисия Ареопагита, которого современные книжники и фарисеи по-прежнему пытаются пятнать словечком ‘псевдо-’, проникнуты не метафизическими отвлеченностями, но реальностью присутствия Истины, с той существенной разницей, что в них она проявляется не только иначе, но и с большей полнотой и глубиной, нежели в песнях Пиндара.
Вот почему и в том, и в другом случае речь должна идти о символико-казовой орудийности языка, помня при этом, что метафизичность вовсе не является сущностной характеристикой символа. Сущностной характеристикой символа является его принадлежность ладу.
??????? по-гречески – такое столкновение, результатом которого становится связь, соединение, в первую очередь соединение божественного и человеческого в их со-присутствии.
Символико-казовая орудийность языка – это язык молчания, молитвы и гимна, которые лишь тогда наполнены смыслом, когда соотнесены со священным именем, когда исходят из целокупного имени и являются способом самораскрытия его неисчерпаемого смысла. В имени обретает свою онтологическую основу лад.
Лад первоначальной греческой поры предстает как “нетронутая целость счастья” (Pith. III: 105-106) олимпийских богов, к которой на больший или меньший срок может приобщиться – к примеру, в результате торжества в состязании – человек. Приобщение это всегда обусловлено благоволением богов и никогда не бывает результатом противостояния и борьбы с богами. Такое приобщение, явленное в торжестве, – это и есть лад, который всегда онтологически связан с именем учредителя. Достоинством потомков гарантируется сохранность лада: не только полубог, сын Аполлона Иам, но и “почитающие доблесть” Иамиды по “славному (видному всем) пути” (Ol. VI: 72-73) шествуют. Блеск и гремящая слава видного пути восполняются словом гимна, так что онтологически торжество победителя и слово гимна – одно. Гимн не просто воспевает некое деяние, он его со-учреждает как лад. В этом проявляется символико-казовая сущность гимна.
Но мы вот уже две тысячи лет знаем, что есть также лад как присутствие благодати: “…Зримое Лицо Божие есть не иное что, как божественная благодать и действие, являемое на достойных” (свт. Григорий Палама). Если лад как присутствие благодати представляется нам метафизическим, значит мы – такие, как мы есть, – просто не достойны приобщиться к нему. А если это так, значит и единственно доступное нам есть, в сфере ли разума оно проявляется, в чувственной ли области искусства или в области социально ориентированного поступка, не бытийно.
Событие Боговоплощения есть предельная полнота явленности лада как со-присутствия божественного и человеческого. Напомню слова прп. Нила Сорского: “…Ежели не смиришь мудрование (т.е. ???????????. – А.Д.) свое, то благодать оставит тебя, и побежден будешь в том, в чем искушаем был. Ибо твердо стоять в добродетелях сам собою не можешь. Это есть дело благодати, которая носит тебя, как мать свое дитя на руках своих”. Какой слепотой должен быть поражен человек, чтобы то, что в любую минуту готово подставить руки и поддержать тебя, объявить метафизикой!
Лад как реальность присутствия возможен лишь в границах символико-казовой орудийности языка. Лад не метафизичен и не эмпиричен: он вне этого разделения. Он целокупен, то есть охвачен полнотой самопроявления целого міра. Человек принадлежит целому міру и только поэтому сам становится целым.
Лад всегда тео-онтологичен, поскольку он всегда – “богоименство”, т.е. “участие, сродство, прикосновенность божественному имени” (Прот. Г. Дьяченко. Полный церковно-славянский словарь). Он всегда онтологически безусловен, следовательно, его реальность не нуждается в диалогическом обсуждении и обосновании.
У лада в его первоначальной явленности свое благое слово (??-????? морского старца Нерея):
Хвали и врага за красивые дела
Всем сердцем, и будешь прав. (Пиндар, Пиф. IX: 96-97).
Преисполненное блага имя (????????) является для человека крепчайшим из благодатных даров (?????) (Пиф. XI: 58).
Лишь при условии следования благому слову, пребывания в благом имени можно стать сопричастником лада. Никогда лад не строится на ненависти к врагам или на основе сублимированной модификации ненависти – ловком диалогическом противостоянии оппонентам.
Мысль М. Хайдеггера онтологически связана с ладом, присущим первоначальной греческой поре. Он полагал, что поставленные им проблемы станут доступными пониманию лет через триста. Вполне возможно, что он ошибался. Разве мы в нашей повседневной жизни не сталкиваемся на каждом шагу – вплоть до олимпиад и одержимостью ими – с подражанием именно тому ладу, осмыслению которого посвятил М. Хайдеггер всю свою жизнь? Другое дело, что этот лад, лишенный греческой религиозной основы и приспособленный к не слишком впечатляющим возможностям обыденного понимания, все больше и больше – в соответствии с духом эпохи – сводится лишь к денежному вознаграждению. Кто в наше время стремился бы к победе ради венка из дикой оливы? А между тем эти простые венки когда-то заключали в себе такой смысл, который никогда не смогут вместить все бывшие, нынешние и будущие деньги міра.
Лад как присутствие благодати один и тот же – от Нового Завета и гимнов сщмч. Дионисия Ареопагита до современных подвижников и молитвенников. Наполненный всеми признаками вырождения, трагическими противоречиями и гистрионским кривлянием міръ сделает первый шаг к обретению мира лишь тогда, когда люди научатся почитать тех, благодаря кому человеческое существование все еще остается в границах онтологического смысла (причастно ладу).
Это почитание нужно не им, а нам.
Свидетельствами о ладе как присутствии благодати наполнены книги, которые остаются недоступными для расслабленных современных умов. Однако только этот лад и дает подлинную, непреходящую радость: “Так ведь и должно быть на самом деле, потому что благодать Божия должна обитать внутри нас, в сердце нашем, ибо Господь сказал: “Царствие Божие внутри вас есть”. Под Царствием же Божиим Господь разумел благодать Духа Святаго. Вот это Царствие Божие теперь внутри нас и находится, а благодать Духа Святаго и отвне осиявает и согревает нас и, преисполняя многоразличным благоуханием окружающий нас воздух, услаждает наши чувства пренебесным услаждением, напояя сердца наши радостью неизглаголанною” (прп. Серафим Саровский). То, что таким образом открывается “внутри вас”, – не субъективный самообман, но онтологически значимое для “целого міра” событие.
Прп. Серафим Саровский говорит о реальности благодати, которой наполнено присутствие, открывается же она или не открывается сообразно достоинству каждого человека. Если она тебе не открывается, это не значит, что она метафизична, а только то, что ты – вне лада. Если она тебе не открывается, это не значит, что она не есть, это значит, что ты не есть. Человек вне лада всегда не есть, но именно в этом не есть творится новоевропейская история.
Первоначальный греческий лад и благодатный нельзя грубо противопоставлять по принципу “или-или”. Речь должна идти о разной степени, полноте выявленности благодати. В гимнах Пиндара благодатно (?????) все, что принадлежит песенному ладу, поскольку он всегда находится под попечительством Харит (???????), то также Зевса, Аполлона, Музы, других богов, героев, которые благодатью имени своего осенили потомков. Поэтому и восклицает в молитве Пиндар: “Да не оставит меня Харит звенящих / чистый свет!” (Pith. IX: 89a-90).
С другой стороны, благодатный лад, учрежденный событием Богоявления, – это тоже ’????, сохраняющий свою онтологическую целокупность: “Ибо желаю, чтобы вы знали (???????), сколь великую борьбу (’?????) веду я ради вас и ради тех, которые в Лаодикии, и ради всех, кто не видел лица моего в плоти, дабы были призваны сердца их, примиренные в любви, также и во всякое богатство полноты соединения (????????), в познание тайны Бога, Христа, в котором заключены все сокровенные богатства мудрости и знания” (Kol 2: 1-3).
О каком знании говорит апостол?
??????? образовано от ???? – знаю. При этом сочетание ????? ??????? значит: пребывать в благодатной радости; сочетание ’???? ??????? ???? – быть расположенным к кому (ср. расположение как фундаментальный экзистенциал в онтологии М. Хайдеггера). Речь, таким образом, идет не о рассудочном знании – единственном, которое новоевропейский человек признает без оговорок. ‘Знать’ здесь – значит пребывать в знании, всей полнотой своего существа онтологически приобщиться к знанию. Равно и ??????? – это соединение, слитие и именно поэтому, на этой основе – разумение. Будучи онтологически укорененным, оно – это разумение – становится благодатным, при этом оно всегда – результат агона, борьбы, подвига. В пределах агона, имеющего в виду восстановление благодатного лада, осуществляет свою борьбу каждый подвижник. Пример такой борьбы подает апостол. Об этом же агоне как непременном условии приобщения к ладу, стихослагая, говорит прп. Силуан Афонский:
Все, кто последовал
Господу нашему Иисусу Христу,
Ведут духовную войну.
Этой войне Святые научились
Долгим опытом
От благодати Святого Духа.
Дух Святой наставлял их,
Вразумлял и давал силу
Побеждать врагов,
А без Духа Святого
Душа не может даже
И начать этой войны,
Потому что она не знает
И не разумеет –
Кто и где ее враги.
Искаженный сознанием новоевропейского человека отголосок этой борьбы, этого подвига необходимо расслышать и в стихотворении Ф.И. Тютчева:
Природа знать не знает о былом,
Ей чужды наши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаем
Себя самих – лишь грезою природы.

Поочередно всех своих детей,
Свершающих свой подвиг бесполезный
Она равно приветствует своей
Всепоглощающей и миротворной бездной.
Тютчевский подвиг ведет свое происхождение от греческого агона. Различие между учреждением лада и приобщением к нему и, с другой стороны, трагическим мироощущением – в понимании агона: он либо наполнен онтологическим смыслом, либо лишен такового. Ф.И. Тютчев в приведенном выше отрывке из стихотворения “От жизни той, что бушевала здесь…” выступает как один из самых глубоких выразителей сущности трагической эпохи. Между тем подвиг, который имеет в виду прп. Силуан Афонский, никогда не бывает бесполезным, но в ином, более высоком смысле, нежели тот, который доступен человеку трагической эпохи.
Первоначальный греческий лад был утрачен, как только греки помыслили бога как демиурга, владеющего искусством (?????), и, таким образом, открыли для себя возможность в области искусства посоревноваться с богом и превзойти его. По той же колее, но с гораздо большим самомнением двинулось новоевропейское человечество в эпоху позднего Ренессанса. Этого самомнения хватило и для того, чтобы не стать мудрее после трагического опыта ХХ века.
Тот факт, что европейский человек со временем стал мыслить символ не целокупно, то есть не в онтологических границах присутствия, свидетельствует о том, что уже осуществился переход от символико-казового языка к языку символико-метафизическому. Этот переход одновременно является переходом от ?????? к ????????` ?????. В этой связи нуждается в уточнении наша идущая от эстетики убежденность, что в инобытии ????????` ????? сущность бытия раскрывается с такой же полнотой, как и в божественно-человеческом со-присутствии лада. Никакого инобытия не бывает: есть только ущербные способы проявления бытия. Из всех этих ущербных способов образ, будучи основополагающей особенностью поэтического искусства, но также искусства в целом, является наиболее приближенным к бытию искаженным способом его проявления, и именно в той степени, в какой вообще представлению иносказательно может открываться бытие. Ни переоценивать, ни недооценивать образ мы не должны.
Если эстетическое всегда сопряжено с чувственной сферой, то целокупная приобщенность к ладу вовсе не есть нечувствие – по примеру отрешенности, атараксии восточных религий. Нечувствие неизбежно приводит к “оцепенению мысли” (прп. Иоанн Лествичник). Чувство, благодатно вовлеченное в целокупность, – такое же необходимое свойство целокупного понимания, как и ум.
В пределах символико-казовой орудийности языка символ – явленное со-присутствие божественного и человеческого, их взаимопросветляющая связь.
В пределах символико-метафизической орудийности языка символ – метафизический отблеск небесного в земном, напоминание о со-присутствии как онтологической основе лада.
Символико-метафизический язык, конечно, не учреждает лада, но он способен хранить хотя и тусклую, но память о нем. Это даже не столько память, сколько беспокойство из-за образовавшейся онтологической пустоты, о которой поэтическое искусство знает, что она не всегда была пустотой. Это беспокойство – единственное, что делает поэтическое искусство приобщенным к онтологическому смыслу. Как только оно – это беспокойство – проникает в роман, он перестает быть романом.
Все, что было сказано в упомянутых выше монографиях об антипоэтической сущности инструментального языка, остается в силе.
Самое главное делание – это учреждающее лад деяние. ??????? – это ‘делание’, и она в наибольшей степени является деланием, когда становится молитвой. Только утративший всякую способность приобщения к онтологическому смыслу человек может утверждать, что поэзия – это забава, не понимая при этом, что хваленая дельность типичного представителя действенной области – всего лишь карикатура на подлинное делание.
Лад связан с молитвой. Молитва – это моление, то есть просьба. Известные слова из одного знаменитого романа: “Никогда ничего не просите”, – есть ничто иное как стремление всех врагов лада и их начальника “ослабить наше стремление к молитве, зная, что молитва побеждает их” (Иоанн Карпафский).

Опубликовано: Домащенко А.В. Еще раз об орудийности языка / А.В. Домащенко // Воскресение: литературно-художественный альманах. / [ред. кол.: А.В. Домащенко и др.]. – Донецк: Юго-Восток, 2010. – С.5-10.

Метки: ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток