Академик не согласен с федоровской трактовкой «Мертвых душ».

М.Б.Храпченко:

Один из основных тезисов статьи В.В.Федорова состоит в том, что почти каждый персонаж, скажем, «Мертвых душ» заключает в себе две стороны, два разных облика, непохожих один на другой и, более того, противостоящих один другому.

Вначале речь идет о Собакевиче. В.В.Федоров пишет: «…характеристика персонажа (это относится не только к Собакевичу) строится таким образом, что она в известный момент начинает противоречить себе» [Федоров В.В. Поэтический мир Гоголя // Гоголь: история и современность. — М., 1985. – С. 135]. Эта вторая сторона персонажа, по мнению автора, может быть оправдана лишь в том случае, если имеет положительный смысл. В.В.Федоров продолжает: «Рискуя быть заподозренным в “плетении словес”, все же скажем, что – по логике изображения – Собакевич, безусловно являясь тем, чем он является, вместе с тем является и тем, чем он не является» [Там же. – С.136]. Не стану слишком иронизировать по поводу «плетения словес», которое успешно осуществляется уже в самом начале размышлений автора, обращаю внимание на его доводы, касающиеся второй, положительной стороны персонажа.

Оказывается, что все в описании дома Собакевича находится в полном соответствии с характером героя, кроме одного – портрет Багратиона, висящий в гостиной, совершенно не похож на Собакевича. Тем самым вводится как бы новый критерий оценки героя. Автор статьи придает этой детали весьма важное значение. Судя по всему, она должна свидетельствовать о патриотизме Собакевича. Но это никак не противоречит общей характеристике героя. Почему бы Собакевичу и в самом деле не выдать себя за патриота, не предстать в таком обличье перед людьми, с которыми он встречается, которые посещают его дом? Ведь Собакевич вообще нередко казаться не тем, кем он является на самом деле. Вот эту позу, видимость автор статьи склонен принимать за вторую натуру персонажа.

И хотя доводы относительно положительных качеств гоголевского героя совершенно неубедительны, своей мысли о второй природе действующих лиц «Мертвых душ» В.В.Федоров придает широкое, основополагающее значение. Он пишет: «…кроме очевидного и явного жизненного контекста (в котором персонаж присутствует как нечто определенное, что мы, собственно, и называем характером), существует и другой (другие), который неотделим от первого и постоянно с ним взаимодействует» [Там же. – С.139].

Идея о двойственности героев «Мертвых душ» отнюдь не нова. Известно, что ее настойчиво развивал еще С.Шевырев. Но если современник Гоголя подчеркивал то, что персонажи «Мертвых душ» могут быть иными, обладать разного рода добродетелями в жизни – за пределами поэмы-романа, — то наш автор усматривает двойной или даже множественный отсчет в самом произведении, пытаясь оспорить внутреннюю логику гоголевского повествования.

Особенно показательны в этом плане суждения В.В.Федорова об изображении Чичикова, его душевных качеств: «Покупка Чичиковым мертвых душ у Собакевича и его же размышления над “реестром” – поступки двух различных персонажей [здесь и далее разрядка моя. – М.Х.], которые суть различные проявления “третьего”, и этого “третьего” мы тоже называем “Чичиковым”, не сводимым, однако, ни к одному как из упомянутых персонажей, так и многим другим: фальшивомонетчику, Наполеону, капитану Копейкину и т.п. Вот этот Чичиков, содержащий в себе и подлеца-приобретателя и его антагониста, и есть главное лицо поэмы» [Там же. – С.139]. Далее к этим многим проявлениям («реализациям») Чичикова наш автор, помимо фигуры Наполеона и капитана Копейкина, добавляет еще и облик черта.

Вряд ли В.В.Федорову следует настаивать на том, что Чичиков предстает в облике Наполеона или капитана Копейкина. Ведь таким герой рисуется воображению насмерть перепуганных чиновников, и об этом достаточно ясно сказано в «Мертвых душах». <…>

Попытки В.В.Федорова облагородить Чичикова, равно как и других героев «Мертвых душ», отыскать у них – вопреки художественному замыслу писателя – те положительные качества, которые имеют существенное значение для характеристики их духовного склада, явно не удались.

В рассуждениях В.В.Федорова и некоторых других авторов о двойственной природе действующих лиц «Мертвых душ» упускается из виду то важнейшее обстоятельство, что Гоголь часто изображает своих героев одновременно в их реальной сущности и том виде, в каком они хотят предстать перед миром, подлинные их стремления, чувства и постоянные амбиции, претензии, иллюзии, которыми они себя тешат. <…>

Опираясь на тезис о соединении в духовном облике гоголевских героев существенно разных начал, В.В.Федоров развивает мысль о двойной фабуле и, более того, о многофабульности «Мертвых душ». Он пишет: «Своеобразие поэмы Гоголя, следствием которого являются “диспропорциональные” сравнения, можно кратко определить как многофабульность. Одновременно с основной фабулой писатель вводит, а точнее, одна фабула порождает другую, побочные и параллельные, которые взаимодействуют с основной…» [Там же. – С.141]. Суждения автора статьи о многофабульности «Мертвых душ» довольно туманны. Процитированное высказывание можно понять в том смысле, что основную фабулу составляет критическое изображение людей, явлений, жизни, т.е. того, что, по мысли автора статьи, образует, так сказать, первый план повествования.

В дальнейшем выясняется, что это не так. В пределах вторичной фабулы «разворачивается отрицательная (мертвая) жизнь. Эта – вторичная – фабула стремится утвердить себя как “целое”, выступая, таким образом, против целого, в состав которого входит фабула первого порядка, основная, первичная фабула. Отрицательное целое стремится узурпировать первичное, положительное целое, целое автора» [Там же. – С.144]. Следовательно, первичную фабулу образует изображение положительного. Но где и как эта первичная фабула преодолевает или же стремится преодолеть «отрицательное целое», остается совершенной загадкой. Более того, «борьба» фабул приобретает какой-то фантастический колорит.

И уж совсем обескураживает заявление автора статьи о том, что «конфликт» поэмы – конфликт творца со своим творением. Этот конфлик возникает, развивается и разрешается только в «целом поэмы»… [Там же. – С.143]. Очевидно, что речь идет не о последующем отношении Гоголя к первому тому «Мертвых душ», а о коллизии, заключенной в самом произведении. Известны факты, свидетельствующие о сложности претворения жизненного материала в художественные образы, о возникающих при этом противоречиях, о «столкновении» писателей с некоторыми своими героями, которые в ходе повествования приобретают свою логику развития, известны и многие иные литературные факты, характеризующие всю сложность художнического труда.

Они понятны. Но понять конфликт «творца со своим творением», который при этом развивается в самой поэме, весьма и весьма затруднительно. Во всяком случае, мне освоить это не удалось. И потому должен ограничиться некоторыми элементарными вопросами: замечал ли сам автор «Мертвых душ» этот конфликт? если же заметил, то предпринимал ли какие-либо усилия для его преодоления или же считал явление это закономерным? если же не заммечал конфликта, то как могло сложиться великое художественное произведение, стройное и гармоничное по своей структуре? и наконец последнее: в завершенном творческом создании на чьей стороне правда (жизненная, художественная) – на стороне Гоголя или же его произведения? К сожалению, ответов на эти вопросы у автора статьи мы не находим.

Но как бы ни были сложны многие рассматривавшиеся до сих пор творческие проблемы, выясняется, что они находят свое сравнительно легкое решение в процессе читательского восприятия «Мертвых душ». Вот что пишет по этому поводу В.В.Федоров: «Конфликт между творцом и творением, посягающим на творца, — это, как мы сказали, конфликт целого, которое учреждается, формируется в акте восприятия поэмы, то есть поэтическое событие разворачивается “здесь” и “теперь” (а не “там” и “тогда” – в крепостнической России прошлого века). Творец должен победить и “побороть” свое творение» [Там же. – С.145]. Никак нельзя согласиться с той мыслью, что поэма как целое возникает лишь в процессе ее читательского восприятия. Это ни на чем не основанное умаление замечательных достоинств классического произведения. Обратим внимание и на то, что о читательском восприятии говорится в настоящем времени («сейчас», «теперь»). А как воспринимались «Мертвые души» раньше, в течение более чем векового исторического бытия поэмы-романа? И потом выдвигается своеобразное требование – Гоголь должен победить свое творение. Но когда и в какой форме писатель мог это осуществить? Произвольность суждений автора статьи неуклонно заводит его в тупик.

В.В.Федорову принадлежит и еще одно интересное открытие (с открытиями в работах разных авторов мы встретимся не раз). Анализируя «Ревизора», он отмечал: «У Гоголя нет деления на смеющегося субъекта и объекта, вызывающего смех… Не отдельные моменты действительности смешны у Гоголя на общем нейтральном фоне, смешна вся действительность “сплошь”. Смех в “Ревизоре” – не субъективная реакция на “внешний раздражитель”, а выражение “смехового состояния мира”…» [Там же. — 151].

В свое время Гегель выдвинул идею о героическом состоянии мира, которое отличало античную Грецию, и прозаическом состоянии мира, характеризовавшем современную философу действительность. К этим уже известным историческим периодам В.В.Федоров добавляет новый этап социальной жизни – «смеховое состояние мира». Вероятно, оно распространялось не на какую-либо одну страну, а по крайней мере на несколько, имело международный характер. Однако о нем до сих пор нам ничего не было известно. Можно не замечать юмористические особенности самой этой концепции и относиться к ней серьезно, что, в общем, нелегко, но тогда возникают серьезные недоумения, и прежде всего вот какого характера: что же произошло с теми положительными жизненными качествами, которые В.В.Федоров так старательно выискивал у комических персонажей Гоголя? Куда же девались эти качества, положительные начала жизни?

Само по себе «смеховое состояние» означает, что во времена Гоголя вся действительность «сплошь» была смешна не только в его произведениях, но и в ее реальном облике, в самых различных ее сторонах и проявлениях. Автор «Ревизора» и «Мертвых душ», разумеется, так не считал. Писатель хорошо знал, что он современник Пушкина, Глинки, Александра Иванова, Брюллова и многих других выдающихся людей, творчество, деятельность которых составляли гордость и величие нашей страны. И на этот раз В.В.Федоров стремится поправить Гоголя, и притом весьма существенно.

Поправляет он писателя и в том смысле, что у него не было «деления на смеющегося субъекта и объекта, вызывающего смех». Это решительно не соответствует коренным свойствам искусства Гоголя.

Опубликовано:
Храпченко М.Б. Метаморфозы критического субъективизма // Контекст – 1986. – М., 1987. – С.10-12, 12-16.

Метки: ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток