В.В. Федоров

ПОЭЗИЯ И ЖИЗНЬ

Несмотря на несколько патетическое звучание названия статьи, суть излагаемой в ней мысли проста, хотя и не тривиальна.
Поэтический (вообще – эстетический) тип бытия, в сущности, антагонистичен жизненному. Автор вступает в онтологическое противоречие с самим собой, когда создаёт «поэтическое произведение». Потребность человека в создании и восприятии «произведений искусства» есть ничто иное, как проявление потребности в формах бытия, «восполняющих» (термин М.М. Бахтина) жизненные формы человеческого существования. Можно согласиться с этим, если признать, что соединение «жизненного» и «поэтического» — некоторое желательное состояние для человека, удовлетворяющее его потребность. Однако «эклектичность» подобного «единства» очевидна. И если перед нами не «поэтическая игрушка» (выражение В. Белинского), а то, что называют «высокой поэзией», то — тем самым — перед нами трагическая ситуация. Трагичность этой ситуации заключается в том, что автор (поэтического высказывания) убеждается в «адекватности» поэтического типа бытия его человеческой сущности. А убеждение – следствие овладения автором высшей человеческой ценности, потребной ему, но отсутствующей в жизненной (телесной, пространственно – временной) сфере. Чтобы овладеть этой ценностью, нужно превысить жизненный уровень бытия. Превысить его нельзя «частично»: он должен быть превышен «тотально». Жизненно актуальный человек, естественно, сопротивляется своему «превышению», поскольку для него оно есть отрицание, т.е. смерть. Если поэт как субъект эстетического бытия окажется настолько сильным, что победит субъекта жизненного существования в самой сильной его позиции, он тем самым завершит поэтическое высказывание и станет субъектом правильного совершающегося поэтического бытия.
Поэтическое бытие есть «продвинутая» форма языкового бытия. Высказываясь, человек воображает себя в героя своего высказывания – того, оком (или о чём) он говорит, и определяется по отношению к нему как «воображающий». Герой однако, существует в некоторой антологической сфере, приспособленной для существования определённого типа. «Предмет» в который воображает себя высказывающийся, является субъектом телесного существования (костно – физического). Поскольку это бытие имманентно бытию воображающего (высказывающегося), оно должно быть более высоким по своему онтологистичкскому статусу,, нежели телесное бытие, в том числе и высшей формы телесного бытия – жизни.
Это бытие мы определяем как «языковое», поскольку оно имеет типологическое сходство с языком – народом – субъектом, бытие которого осуществляются законами языка.
Это бытие осуществляется превращённым образом: совокупность субъектов телесного существования суть совокупность форм превращенного бытия языка – народа. Среди субъектов телесного существования человек занимает» привилегированное « положение. Поскольку язык – народ не превращает себя в совокупность телесных существ необратимым образом, как бы заранее снимая возможность восстановления должной формы своего бытия, то подобная возможность «структурно» присутствует во всех субъектов телесного существования. Тот к т о превращает себя в телесное существо, присутствует в том, в к о г о (или во что) он превращает себя – внутренним образом, т. е. Как внутренняя форма бытия. Под внутренним мы понимаем не местопребывание субъекта внутреннего бытия. А его качество: внутреннее бытие «сверхвнешнее» («вневнешнее»). Человек единственное телесное существо, способное овладевать своей внутренней формой, становиться субъектом внутреннего бытия. Высказываясь, человек воображает себя (аналогично языку – народу) в субъекта телесного существования – в героя высказывания.
Поскольку автор продолжает оставаться формой превращенного бытия языка – народа, его существование ( причина его существования) совершаются формами, в каких осуществляется бытие первичного субъекта — языка – народа. Но, в отличие от тех форм, в каких осуществляется существование телесного человека, бытие внутреннего человека осуществляют не превращенные, а превращающиеся формы.
Итак, бытие внутреннего человека осуществляют законы языка, однако по причине их активности в превращённой (телесной, жизненной) форме, субъект внутреннего бытия осуществляется превращено – посредством совокупности телесных героев. Поскольку автор высказывания превращается не только в телесное существо, но и его «жизненное пространство» — сферу, в которой совершается его телесное бытие, то бытие внутреннего человека должно разворачиваться как сфера, превышающая жизненную, т.е. как мир.
Когда мы говорим о «внутреннем мире» человека, мы приходим к истине на весьма близкое расстояние. Однако по причине «образности» этого выражения, его некоторой безответственности, возникает определённая смысловая смутность, в следствие чего «внутренний мир» получает значение «принадлежности» бытию человека, мыслимого в онтологическом плане весьма неопределённо.
Между тем «внутренний мир» субъекта – бытия, относительно суверенный, не входящий в состав жизненно актуального человека. Более того, тот конфликт, о котором мы сказали в начале статьи, и есть конфликт между телесным и внутренним человеком.
Проявляется он, однако, не прямо – как противоречие между телесным человеком с одной стороны и внутренним с другой. Его проявлением становится противоречие между автором (воображающимся) и героем. Тот, в кого вообразил себя внутренний человек, будучи превращенной формой бытия внутреннего человека в пределах бытия внутреннего человека, есть самостоятельное существо в пределах жизненной сферы. Он – жизненно «вменяемое» существо, для которого жизнь – последняя и самая высокая ценность. Можно, конечно, сказать, что указанное противоречие – противоречие человека с самим собой. Это утверждение, будучи безусловно правильным, все же недостаточно определённо, недостаточно конкретно. Если его конкретизировать, то рассматриваемая ситуация получает следующий вид: противостояние человека и языка – народа как превращенной и превращающейся форм бытия языка – народа актуализируется как противостояние внутреннего человека превращенной форме своего бытия – герою (совокупности героев). «За» героем, противящемся преодолению жизненной формы своего существования, стоит автор как жизненно (телесно, биологически) актуальное существо. Именно он находит наиболее сильные аргументы для отстаивания «жизненной позиции». Герой не может уступить свою жизненную позицию, не получив в той или иной форме «санкцию» автора как телесного существа – превращенной формы бытия языка – народа.
Так как язык – народ есть, в свою очередь, превращенная форма бытия Слова – человечества то активность внутреннего человека в его языковой форме не может повлиять на сложившуюся ситуацию. Языковое бытие внутреннего человека делает причастным его к языковому бытию как типу, весьма отличному от жизненного существования. Он становится причастным не только «другому» по своему типу бытию но и его проблема, конфликтам и способам их решения.
Иное дело — поэтическое высказывание.Внутренней формы бытия поэта является Слово – человечество, а язык – народ – внутренняя форма повествователя (исполнителя, лирического героя). В жизни прозаической «фабульной» действительности могут встретиться такие ситуации, для разрешения которых наличные заканы языка должны существенно изменоться, что невозможно без изменения Слова – человечества как внутренней формы законов языка. Это изменение может быть «последним», снимающим (разрешающим) конфликт Слова. Поэтическоек вывсказывание завершается, автор становится субъектом правильно совершающегося поэтического бытия. Поскольку это бытие сверхтелесно, оно является таким образом сверхжизненным. Правильно совершаемое сверхжизненное бытия не предполагает существования жизненного человека, функция которого _ быть онтологическим посредником. Жизненный уровень бытия преодолевается, автор не испытывает потребности в жизненой форме существования, необходимость в ней отпадает. И тогда приходит Сальери и Дантес.

Метки: , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток