Донецкая филологическая школа

В.Н.Кормачев: тезисы

05. 31. 2009  –  В рубриках: Литературоведческий сборник

В.Н.Кормачев

СТИХОТВОРЕНИЕ “ПОРА, МОЙ ДРУГ, ПОРА…”
В ЗРЕЛОЙ ЛИРИКЕ ПУШКИНА

Обращение к лирике зрелого Пушкина вызвано стремлением рассмотреть некоторые проблемы художественного и мировоззренческого порядка в их взаимодействии.
Стихотворение “Пора, мой друг, пора…” представляет собой благодарный объект для исследования такого рода по следующим соображениям. Это стихотворение является по жанровому определению фрагментом. Мы исходим из того, что в художественном мышлении Пушкина фрагмент осознан именно как целостное жанровое образование, а не как результат только разрушения предыдущих жанров. Подобное понимание фрагмента является художественно плодотворным, что мы и стремимся обосновать.
1. Дело в том, что фрагмент с наибольшей непосредственностью позволяет высказать итоговую мысль, предельно “уплотненную” идею какого-то обширного, в своих границах необозримого и поэтому жизненно достоверного контекста, от которого фрагмент отталкивается и общие черты которого тем не менее должны быть непременно известны читателю. Анализ фрагмента невозможен без анализа питающего его контекста, но исходить и возвращаться мы должны именно к фрагменту, ибо на его малом пространстве нагляднее и предметнее всего завязывается “узел проблем”, обнаруживается их взаимодействие.
2. Проблема фрагмента должна быть связана со своеобразием образа автора в лирике зрелого Пушкина. В силу тяготения фрагмента к высокой степени обобщенности образ автора должен терять свою неповторимую единичность, “человеческую” уникальность, уступая место объективированному аспекту мира, “точке зрения”, как это происходит в лирике Тютчева. Стихотворение “Пора, мой друг, пора…” характеризуется поистине исключительной, гармонической уравновешенностью плана отвлеченного, философского и плана неповторимо личного, “интимного” отношения к жизни. Образ автора выступает как гарантия подлинности, “выстраданности” философских выводов – они предстают нам не как замкнутые в себе сентенции, но как обоснование вполне конкретной жизненной программы, как своеобразное “руководство к действию”. Действование и постижение смысла жизни слиты для Пушкина в нерасторжимом единстве. В сущности, наш анализ стихотворения “Пора, мой друг, пора…” и его “порождающего” контекста посвящен доказательству именно этого тезиса.
3. “Вечные”, основные категории, – такие, как “время”, – приобретают у Пушкина вес и значение постольку, поскольку они связаны с человеческой жизнью в самом буквальном смысле, в смысле непосредственно ощутимого влияния на ее течение. “Ощутимость” времени, сообщение ему “вещественных” свойств и в то же время наделение вещей признаками существования во времени с такой силой, что этот признак делается представляемым – как цвет, допустим, – все это прослеживается в стихотворении “Пора, мой друг, пора…” как своеобразный итог “образа времени” в лирике Пушкина.
4. С “образом времени” тесно связана проблема ответственности человека перед временем и, конкретнее, перед жизнью, длящейся во времени. Цель человека в отношении времени – преодолеть краткость человеческой жизни ее интенсивностью, то есть максимальным наполнением времени. Следует подчеркнуть, что Пушкин тему относительности восприятия времени и движения человеком не раз затрагивал в своих стихотворениях (“Подражание Корану”, “Движение”). Практически “обитель дальная трудов и чистых нег” противопоставлена смерти – как крайнему выражению времени на человека – в качестве символа бессмертия. От “трудов” вполне прослеживается нить к строчкам “Памятника”: “Нет, весь я не умру…” и т.д. Значение выражения “чистых нег” соотносится нами с содержанием пушкинского стихотворения “Надеждой сладостной младенчески дыша…”, трактующую “традиционную” для Пушкина тему побега в ином плане. “Труд”, понимаемый как “жизнь” в наиболее истинном и глубоком ее содержании, является основным моментом в истолковании темы, выраженной строкой: “На свете счастья нет, но есть покой и воля”. Нами выясняется содержание этих понятий в отношении друг к другу и в общем отношении к смысловой доминанте “труд”.
В результате достаточно полно проявляется заключенная в стихотворении “важная душа испытанного жизнию и глубоко всматривающегося в нее человека” (Белинский).

<1969>.

НЕКОТОРЫЕ СТРУКТУРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ
СТИХОТВОРЕНИЙ ТЮТЧЕВА

Отнесение Тютчева к “философской” разновидности русского романтизма (У.Фогт) представляется нам вполне приемлемым, ибо оно верно характеризует тип интуитивного проникновения в действительность у рассматриваемого поэта. Определение “философский романтизм” позволяет изучать такие особенности тютчевской лирики, как “дидактизм”, “фрагментарность”, “символизм” и т.д. в их структурном единстве, в живых функциональных связях.
В качестве организующего всю систему принципа выступает своеобразный аспект мира, относительно, но достаточно ощутимо отделенный от конкретной познающей личности и получающий вследствие этого самодовлеющий характер. Для поэта-философа вполне естественно стремление к детальной разработке объективируемого аспекта с целью придания ему полной универсальности. У Тютчева мы закономерно находим группы стихотворений, написанных по существу, на одну и ту же тему, но каждый раз дающих новое поэтическое содержание. Прежде всего нас будут интересовать те стихотворения, где Тютчев конструирует общую “сущностную” модель мира и пытается установить характер отношений между личностью как порождением природы (мира) и всем мировым организмом.
Структура мирового целого (и жизни человека в том числе) обусловлена общеромантическим представлением о зримой реальности как о внешней оболочке, за которой скрывается эмпирически непостижимая сущность. Отвлеченная философская идея превращается у Тютчева в “овеществленную идею – структуру художественного произведения”.
Конкретность образа “бесконечного” мира достигается тем, что он локализован в пространстве и, по существу, бесконечен лишь во времени. Мир Тютчева – шарообразная структура, в центре которой и находится главное, искомое, сущность (“Лебедь”, “Как океан объемлет шар земной…” и т.д.). Даже, казалось бы, в “чистой” пейзажной лирике ощущается этот принцип построения единого образа-символа (“Полдень”, “Есть в осени первоначальной…”). Характерно, что именно в создании адекватного “чертежа мира” Тютчев видел залог единения человека и природы (“Колумб”).
Следующим (условно, конечно) этапом является формирование “ключевых слов”, “нервных узлов” структуры. Они формируются во всем целостном контексте творчества поэта и по своему значению могут быть приравнены к сюжетам эпических произведений. К таким словам относятся “хаос”, “день”, “ночь”, “сон” и т.д. В зависимости от их положения в структуре отдельного стихотворения – в оболочке или в центре “модели”, – изменяется содержание стихотворения. Иногда смысл “ключа” передает другое слово, ассоциированное с ним (“хаос” – в оксюморонном сочетании “мглистый полдень” и т.д.). В связи с общим тяготением Тютчева к “телесности”, локальности находится мифологизация отвлеченных образов, “новое мифотворчество”.
Различие между миром (природой) и отдельной личностью во многом определяется различием в характере сосуществования в них – как замкнутых структурах – состояний-элементов, обозначаемых как “хаос”, “сон”, “день” и т.д. Суть в том, что эти состояния являются общими, родовыми и стремятся к соединению в одно целое – к размыканию структур. (“Тени сизые смесились…”). Можно назвать это явление, вслед за Брюсовым, “полным параллелизмом” и проследить подготовку к нему в творчестве Тютчева, что мы и делаем на ряде примеров (“Летний вечер”, “Сей день, я помню, для меня…” и т.д.).

<1969?>.

СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО ВРЕМЕНИ
В ПОЭТИЧЕСКОМ ПРОИЗВЕДЕНИИ

Верным представляется данное Д.С.Лихачевым определение художественного времени как “явления самой художественной ткани литературного произведения, подчиняющего своим художественным задачам и грамматическое время, и философское его понимание в литературном произведении”. В аспекте данной темы нами выделяются две основные проблемы: 1) характер сосуществования двух длительностей – времени человека и времени природы, космоса – в их отношении друг к другу; 2) способ преодоления времени человеком, борьба за “бессмертие”.
Анализ, проведенный на материале творчества Тютчева и Пушкина, обнаруживает большую степень своеобразия и, можно сказать, противоположность временных структур в лирике рассматриваемых поэтов.
Человек у Тютчева – своеобразная художественная абстракция, стремящаяся к максимальному удалению от конкретной личности с тем, чтобы предстать как универсальная “родовая” сущность, обладающая новой конкретностью высшего порядка. Стремление изобразить человека как “человека во все времена”, вне его изменяемости в прошлом, настоящем и будущем – есть стремление к полной цикличности, замкнутости временной структуры. Однако цикличность – как порождение мифологизированного изображения человека Тютчевым – не может быть полной и естественной, ибо мифологизация осуществляется вполне рационально – как своеобразный итог философских исканий. В таком случае из какого пункта линейной системы времени оценивает Тютчев происходящее с человеком и в человеке?
Для ответа необходимо выяснить, как изображается существование во времени космоса, второго члена важнейшей для всего творчества Тютчева оппозиции “человек – космос”.
Время космоса у Тютчева абсолютно циклично. Космос не знает изменения, развития – в том смысле, что все его процессы есть копии одного с другого, есть бесконечное повторение, никак не осознаваемое мировым организмом. Неполное цикличное время человека находится на фоне и как бы внутри полного циклического времени космоса – подобная структура в целом характеризует оппозицию “космос – человек”, взятую во временном аспекте.
Преодоление времени, проблема “бессмертия” мыслится Тютчевым как постоянно предчувствуемое растворение человеческой жизни в вечно-настоящем существовании космоса. Именно с точки зрения этого будущего момента оценивается и изображается вся временная перспектива. Важным оказывается не процесс, не сама “живая жизнь”, а некий результат, соответствием которому определяется ценность прошлого и настоящего.
Прошлое в целом оценивается в творчестве Тютчева со знаком минус, ибо непременным условием слияния космоса и человека является потеря сознания себя во времени. Между будущим и прошлым нет причинно-следственных связей, ибо “подлинное” будущее человека мыслится как параллельно существующее его “призрачно” настоящему “подлинное” вечно-настоящее космоса, отнюдь не зависящее от человека и никак не подготавливаемое его деятельностью. Характерно, что сам по себе творческий акт изображается Тютчевым не в длительном протекании, а как мгновенный, не базирующийся на прошлом напряжении, миг импровизации.
Выводы:
а) сочетание циклической и линейной системы времени у Тютчева характеризуется явным преобладанием цикличности;
б) оценка временной перспективы дается с точки зрения будущего, причем прошлое оценивается отрицательно, что обусловливает высокую степень абстракции в тютчевской лирике, известную заданность в изображении;
в) можно сказать, что идея прогресса, основанная на изменяемости всего сущего в необозримой линейной системе времени, в целом не органична для лирики Тютчева.
Восприятие и изображение времени у Пушкина выступает как своеобразный антитезис указанным особенностям временной структуры в лирике Тютчева.
Прежде всего, человек у Пушкина – вполне конкретная индивидуальность, за которой в большинстве случаев угадывается реальная личность автора. Биографическое время набрасывает весьма точную сетку координат на весь контекст творчества, входя неотъемлемо, живой струей во временную структуру пушкинской лирики.
Если у Тютчева человек поставлен лицом к лицу с космосом и тем самым вынужден к прямому, мучительному взаимодействию с ним, то у Пушкина этот процесс дан гораздо более опосредствованным, ступенчатым. Тютчевское противопоставление: “время космоса – время человека”, у Пушкина вытягивается в цепочку: “время человека – время определенного коллектива – время истории – время космоса”. Три звена этой цепочки в своем единстве гораздо более мощно противостоят времени космоса, делают его нейтральным и в своем содержании зависящим от человека.
Весьма специфичным для Пушкина представляется второе звено цепочки: коллективное восприятие времени, ярко проявляющееся во многочисленных посланиях и во всех стихотворениях, посвященных лицейскому “союзу”. Время здесь измеряется уже не вехами отдельной биографии, но событиями в жизни определенного коллектива, своеобразным летописцем которого является поэт.
Принципиальная неповторимость всего в “человеческой” системе отсчета времени обусловливает линейность его восприятия и изображения, где прошлое, настоящее и будущее, активно взаимодействуя, отнюдь не сливаются в космическое тождество. Если наиболее общий принцип отношения Пушкина к жизни можно охарактеризовать как приятие ее, доверие к ней (“счастливый человек – для жизни ты живешь”), то и отношение Пушкина ко времени характеризуется полным пониманием его объективного, необратимого хода (“мгновенью жизни будь послушен”).
Время осознается Пушкиным как нечто нейтральное, приобретающее ценность и содержание в зависимости от человеческой деятельности. Закономерно поэтому, что любой будущий результат определяется действием в настоящем, непрерывно уходящем в прошлое, “накапливающемся” в нем. Именно “живое” прошлое служит у Пушкина исходным моментом для оценки настоящего и будущего. Важно понять разницу между тем, когда прошлое Пушкин дает само по себе как положительное (“что пройдет, то будет мило”) и той ситуацией, когда прошлое выступает как определяющее для всей временной структуры. В этом случае оно предстает нам как вполне уже осмысленное, определенным образом отфильтрованное и обогащенное.
Важнейшим понятием, связанным со временем, является ответственность перед ним и конкретно – перед своей человеческой жизнью, длящейся во времени. Цель человека в отношении времени – преодоление краткости человеческой жизни ее интенсивностью, то есть максимальным наполнением времени. Именно “труд вдохновенный”, понимаемый как жизнь в наиболее истинном и глубоком ее содержании, является гарантией и символом бессмертия в лирике Пушкина.
Выводы:
а) в лирике Пушкина, безусловно, преобладает линейная система времени с ярко выраженными причинно-следственными связями;
б) огромное значение в этой системе приобретает прошлое, будучи осмыслено и обогащено в настоящем;
в) “труд” выступает у Пушкина как смысловая доминанта, определяющая содержание и ценностное наполнение таких понятий, как “время”, “жизнь”, “смерть”, “бессмертие”.

<1969>.

Публикация А.А.Кораблева.

Метки: Кормачев, Пушкин, Тютчев, художественное время