Транзит (1988-1999)

05. 17. 2009  –  В рубриках: Конференции

Остановка четвертая:
2-я Новосибирская Летняя школа

«Коммуникативные стратегии культуры»

(21 июля – 16 августа 1999 г.)

Лекции: В.Тюпа (Москва), Ю.Шатин (Новосибирск), Ю.Троицкий (Москва), А.Ахутин (Москва), Д.Деянов (Пловдив, Болгария), Дж. Вершуерен (Антверпен, Бельгия).Донецкая группа слушателей: Н.Кораблева (Горловка), О.Кравченко (Славянск).

В.Тюпа:
«Теория коммуникативных событий»

— Байкал прекрасен, но не для того, кто в нем тонет…
— У человека есть дар речи, но нет дара языка, язык мы все учим…
— Дискурсия – это всегда риторическое поведение… Где есть риторическое поведение, там есть некая стратегия. Если коммуникативные стратегии риторического поведения совпадают, то осуществляется понимание…
— Художественное произведение – это тот предел, к которому устремляются творческие усилия автора и рецептивные усилия читателя… Чтобы лучше понимать текст, я должен быть озабочен не тем, что хотел сказать автор, а тем, что он пытался манифестировать…

Ю.Шатин:
«Риторика как область дискурсного анализа»

— Учтите, я говорю с вами на грани откровенности…
— Я считаю, что Сократ считал, что истина существует, а я считаю, что существует риторическое согласие, а истины не существует: она существует в языке, привязана к языку…
— Мы не можем быть одновременно счастливыми и свободными. Но мириться с этим трудно. Поэтому в сознании всегда присутствует некая мифологическая структура, благодаря которой мы можем быть и счастливыми, и свободными…

Ю.Троицкий:
«Историзм и коммуникативность»

— Понимание истории – проекция всех точек зрения…
— Эгоистория – способ ликвидации разрыва между человеком и глобальной историей… Ее цель – снять противоречие между субъектом и объектом и достичь феноменологической редукции…
— Каждый из нас проигрывает свой миф…

А.Ахутин:
«Осново(пред)положения диалогики культуры»

— Наука – это не снятие противоречий, а установление их… Наука – там, где мы умеем отделять знание от незнания, где незнание профессионально…- Наука всегда имеет дело с простаком, которому она должна что-то объяснить, чтобы сделать свою истину состоятельной…
— Диалогизм – сфера художественного сознания, романного… В науке диалогизма быть не может, так как ее цель – свести все к единственной истине…
— Произведение – это то, где человек занимается самим собой… Произведение – такая вещь, в которой человек способен отстраниться от самого себя, имеет возможность не совпадать с самим собой…
— Творение существует лишь в той мере, в какой оно возвращается к творцу…

Д.Деянов:
«Практическая логика и коммуникативные стратегии»- Из противоречия следует все, что угодно…
— Новый методологический принцип: принцип неполноты бытия…
— Если ты не читал Гегеля молодым, это очень плохо, но если ты читал и остался гегельянцем – это тоже очень плохо…

Дж.Вершуерен:
«Прагматика языка и коммуникация»

— Когда люди говорят, они не только говорят о чем-то, но и делают что-то…
— Полная открытость высказывания абсолютно невозможна…
— Каждый из нас говорит на каком-то своем языке…

Объявление:

МИР-НЕ-В-СЕБЕ
Конференция, в необходимости которой некоторые
неправильно сомневаются, состоится-таки
2 августа
после ужина
в лекционном зале!!!!!!

Заявлены следующие темы:
1. Змий Горилыч. Феномен «коммуникации на троих».
2. Перспективы косноязычного дискурса.
3. «Лось сохатый». Этимологический подскок.
4. Любовь к науке как разновидность эротомании.
5. «В детском саду №8», агональная онтология коммуникативной истории.
6. Растягивание себя как дискурсивная практика.
7. Кастрированный дискурс.
8. Дидактика детской поэзии и деструкция панковского текста. Опыт сравнительного анализа.

Прием заявок продолжается!!!!!!!!
Болельщиков просим готовить вопросы и пиво!!!!!!!!!!
Оргкомитет!!!!!

М.Калужский:
«Обитаемый остров, или Телесные практики как стратегия эскапизма в дисциплинарном пространстве Летней школы»

Мы говорим не дИскурс, а дискУрс.
Тимур Кибиров

Перед началом своего сообщения я хотел бы поблагодарить тех, без кого его создание было бы невозможно. Это мама, папа, Джордж Сорос, компания IBM и бармен Ольга.
Кроме того, мне необходимо сделать несколько предварительных комментариев. Во-первых, это не столько исследование, претендующее на глубокий анализ, сколько попытка описания и классификации и потому прошу его воспринимать как полевые наблюдения. Во-вторых, автор не находится в позиции вненаходимости по отношению к описываемым феноменам, и поэтому является одновременно и субъектом, и объектом исследования. Следовательно, трактовка всего услышанного как дескриптивной шизофрении вполне оправдана. Наконец, позиция автора как левацки ориентированного социального критика не является мировоззренческой, а выбрана как максимально привилегированная в узком контексте данной работы.
Без сомнения, одним из спорных тезисов моего сообщения является интерпретация 2-й Летней школы (далее – ЛШ) «Коммуникативные стратегии культуры» как дисциплинарного пространства. Однако постараемся показать, что это именно так.
Среди важнейших черт, которые характеризуют ЛШ как дисциплинарное пространство:
1. Заданные социальные практики – как на уровне быта, так и интеллектуальной самореализации.
2. Жесткие политические (они же идеологические) и административные институты – администрация школы, лекторы и тьюторы, а также и администрация санатория «Лазурный» и чиновники фонда Сороса.
3. Кроме того, устройство ЛШ с точки зрения социальной политики по определению патерналистское – оно обеспечивает питание и охрану здоровья членов социума, оставляя незатронутым лишь то, что можно условно назвать «сферой досуга и развлечений». Это важный пункт, и мы к нему вернемся.
Развитие действия ЛШ разворачивается в замкнутом хронотопе, что вызывает естественную аналогию не только с классицистической триадой единства времени, места и действия, но и с классическими примерами дисциплинарных пространств больницы, тюрьмы и, естественно, школы. Нельзя не вспомнить, что одним из пунктов т.н. культурной программы, фактически, единственным прецедентом вторжения тоталитарного дискурса дисциплинарного пространства в сферу досуга и развлечений была экскурсия в зоопарк.
Продолжая ряд историко-культурных коннотаций, нельзя не сопоставить идею ЛШ и реализацию этой идеи с утопиями Бэкона, Мора, Свифта. Просвещенческая версия утопии в варианте, скажем, Дефо в данном случае нерелевантна, поскольку каждый из Робинзонов заведомо оказывался на острове обитаемом и изначально был готов как к обретению своего или своей Пятницы и возвращению домой.
Однако топос, без сомнения жестко ограничен. Ситуация пребывания в замкнутом пространстве дошла до своего абсолюта 12 августа, когда была прервана телефонная связь. Стоит напомнить, что двумя днями раньше в России разразился традиционный правительственный кризис, повлекший рост курса доллара. Все это лишний раз показало всем участникам ЛШ, насколько они отчуждены от процессов реального социума.
Наконец, идеологический компонент. Жестко навязанная концепция коммуникативных стратегий культуры и соответствующего понятийного аппарата, проникшего до уровня повседневных речевых практик, не оставляла места для подлинного идеологического плюрализма, насильственно фиксируя интеллектуальную реализацию каждого слушателя в жестко структурированном, я бы сказал, треугольном, поле идеологем концепции кружка исследователей, объединенных вокруг журнала «Дискурс».
Естественно, что конфликт между дисциплинарным пространством и его обитателями был предопределен. Какую же стратегию сопротивления избрали слушатели ЛШ? С точки зрения исторического опыта, молодые интеллектуалы, еще не ставшие частью истеблишмента, но неизбежно ею становящиеся, всегда сублимируют свои фобии в маргинальных по отношению к официозным дискурсам поведенческих и художественных дискурсах. Отказ от радикальных политических практик, произошедший в Европе в 70-х годах, а в постперестроечной России, по-видимому, с 1993 года, привел к тому, что социальная агрессия не может реализоваться революционным путем… Но если активное сопротивление, требующее радикальных перемен, невозможно – и невозможно как раз потому, что выросшие в условиях социального патернализма постсоветские интеллектуалы не способны пожертвовать чечевичной похлебкой бытового благополучия ради устаревшей на 30 лет идеи личностной самореализации через обретение всеобщей свободы, то единственно возможным остается только дискурс эскапизма: самореализация через внешне разнообразные, но фактически однотипные практики «мирного сосуществования» с враждебным дисциплинарным пространством.
Как было отмечено выше, вне влияния (до известной степени) дисциплинарного пространства ЛШ осталась лишь сфера досуга и развлечений. Она и стала тем объектом, по отношению к которому и реализовались эскапистские практики. Естественно, что перед субъектом (точнее, субъектами) этой коммуникации стал выбор конкретных практик. И этот выбор был сделан более чем определенно в пользу разного рода телесных практик.
Их можно классифицировать следующим образом:
— собственно сексуальные практики;
— другие телесные практики (футбол, теннис, баня, массаж, душ Шарко и т.п.).
К сожалению, формат этой конференции не позволяет мне в полной мере транслировать все приобретенное в ходе полевой работы знание. Комментируя собственно сексуальные практики, скажу лишь, что если точкой возникновения сексуального приключения изначально являлась необходимость преодолеть давление дисциплинарного пространства ЛШ, то с течением времени это сексуальное приключение становилось все более и более самодостаточным, постепенно утрачивая функцию означивания сопротивления и протеста.
Без сомнения, мне может быть высказана серьезная претензия, что до сих пор мной не упоминалась алкогольная составляющая эскапистского дискурса. Но алкогольные практики носят явно выраженный телесный характер, и было бы методологически неправильно и идеологически опасно рассматривать алкогольные и сексуальные практики в отрыве друг друга.
Если все же коснуться некоторых частностей, отмечу лишь, что, по моим наблюдениям, пивная практика стала мощным элементом восстановления диалога культур на фоне разрушенных интеллектуальных контактов в постсоветском пространстве, а водочная практика, в свою очередь, выступала как не менее мощное средство самоидентификации, став эмблематичной по отношению к концепту «сибирскости»…

Из ответов на расспросы
о донецко-сибирских связях и отношениях:

Н.В.Кораблева (Горловка):

— Вопрос о том, что общего между Донецком и Новосибирском, как выяснилось, мало кого волнует. Те, кто пытались на этот вопрос отвечать, говорили прежде всего о том, что есть в Новосибирске и кто есть в Новосибирске. В Новосибирске – Шатин. На основании его лекций, а также на основании сборников, которые у них выходят, можно составить представление, что их вообще интересует, но определить особенности их филологического подхода достаточно трудно. К Бахтину у Шатина отношение неоднозначное: Бахтин для него не философ. И вообще Юрий Васильевич как-то заметил в разговоре, что «целостность» и «Бахтин» – слова ругательные в Новосибирске, произносить их вслух здесь не следует.
А занимаются здесь сюжетом, мотивами и другими очень конкретными вещами – анализ текста прежде всего. Школы как таковой в Новосибирске нет, и об этом говорили почти все. Те, кто приехал в Новосибирск из других городов, говорили, что не могли и не могут определиться, потому что нет ничего такого, за что можно было бы схватиться, нет почвы, в которую можно было бы врасти. Некоторые из них, кстати, проявляли интерес к М.М.Гиршману, слышали о нем, расспрашивали. О В.В.Федорове тоже слышали, но меньше, хотя есть такие, кому Федоров больше нравится: говорят, что вот какая-то немножко таинственная фигура, не все понятно из того, что читали, но эта фигура привлекает. То есть интерес к Донецку есть, поскольку вдруг оказывается, что в Донецке есть какая-то школа и, может быть, можно к чему-то пристать или от чего-то оттолкнуться. В Новосибирске, повторяю, такой школы нет. Но есть, как и в Донецке, какая-то аура, какие-то тенденции, самые общие… Конкретность, четкость, операциональность, доказательность… — словом, научность. А слово «инонаучность» там не проходит. И такие понятия, как «идея», «истина», «абсолютный» («единственный») смысл – это все не проходит. Когда я спросила Ю.В.Шатина, кто для них авторитет, если Бахтин для них не авторитет, то первые имена, какие он назвал, это Барт и Делез.
Да, приехала группа молодых ученых из Кемерово, ученики В.И.Тюпы и М.Н.Дарвина (Яна Глембоцкая, Артур Чепкасов, Артем Магалашвили, Леня и Женя Яницкие), они вроде бы в русле одной тематики работают, люди талантливые, интересные, обращают на себя внимание. Но что из этого будет и будет ли – я не знаю. Во всяком случае, сейчас школой они себя не мыслят.
А в общем, Донецк воспринимается как провинция. Как что-то такое, где, может, и есть что-то интересное, но какой-то серьезной реакции это не вызывает. По крайней мере – у молодых.
Кстати, о молодых. В Новосибирске, как мне кажется, потенциал больше. Их молодежь живее, современнее. Может быть, они то читают, чего мы не читаем? Может быть, они ближе к Европе, чем мы, как это ни странно. Мы как-то все в глубину идем… Наше литературоведение все больше становится философским, у нас в философию уклоняются все – и Федоров (еще большой вопрос, это литературоведение у него или философия – так же, как у Бахтина…), и Гиршман (его диалогизм)… А в Новосибирске, кстати, о «философах-диалогистах» (Розеншток-Хюсси и др.) мне сказали: «Это не философы». Получается, что мы какой-то не той философией занимаемся…
Во всех наших дискуссиях, как правило, тон задавали не филологи, а философы или психологи, но больше философы. Литературоведение все время было приглушено тем напором, который шел от философии. Видимо, это связано и с личностями присутствующих, и с темпераментом, и с тем, что среди филологов все же больше было женщин (философы – те в основном мужчины, которые любят и могут поговорить)… Тут очень много субъективных моментов, но, наверное, были и объективные.
Или вот еще характерный пример. Обсуждаем мы в тьюторской группе лекцию Шатина, и возникает вопрос: как соотносятся агональная риторика и диалог-согласие. Казалось бы, все тут ясно: в агональной коммуникации второй субъект подавляется и становится по сути объектом, отношения между субъектами превращаются в субъект-объектные, а диалог-согласие – это субъект-субъектные отношения, т.е. когда один субъект открыт другому – их интенции как бы направлены друг на друга, и в этой ситуации может возникнуть понимание. Когда я это сказала, наш тьютор, философ, говорит непередаваемым тоном: «Это же Бахтин». И все. И дискуссия пошла в другую сторону. «Это же Бахтин» – значит, это надо отодвинуть, потому что, кроме Бахтина, есть еще много другого. И вот, все оставшееся время, отодвинув Бахтина, мы бились, спорили, но так и не поняли, что это такое – диалог-согласие. Что тут скажешь? «Это же Бахтин».
Вообще, дух критицизма преобладал над всем. Не настрой понять и впитать в себя знания, которые нам дают, а – критицизм. Во всем. Во всем увидеть слабые места, задать такие вопросы, чтобы поставить лектора в тупик. И мне в какой-то момент подумалось, что, может быть, я не за тем сюда приехала? Может быть, это только я приехала слушать, расширять кругозор и что-то вбирать, а люди, наверное, приехали просто пообщаться, поговорить, столкнуть свои взгляды? А лекции – это только повод для того, чтобы и себя проявить, и услышать другого? Может быть, это от молодости: кажется, что все уже знаешь, и в этих случаях занять позицию ученика очень трудно, а для некоторых, я думаю, и невозможно.
И еще: не могу сказать, что в дискуссиях звучало много примеров из художественных произведений, как это принято в интеллигентских кругах. По-моему, чаще всего ссылались на Пелевина – на его «Чапаев и Пустота» (может быть, потому, что эта книжка ходила по рукам; хотя на меня именно эта его вещь не произвела впечатления – действительно, пустота…). Вообще литература как-то была за бортом. Какой-то опоры, ориентации на словесное искусство – не было. Больше – на кино, видео, интернет. Помню, как реагировали на то, что Ахутин в лекции читал стихи Баратынского: во время тьюторского обсуждения кто-то сказал: «Он даже стихи читал нам». А когда Оксана Кравченко на обсуждении пыталась Пушкина читать – это вообще уже как нонсенс воспринималось.
Если бы М.М.Гиршман был здесь, на этой школе, я не уверена, что его бы поняли. Как не поняли здесь Ахутина. Иногда мне было неясно, то ли они притворяются, эти молодые философы, то ли они так мысль свою формулируют: «Я ничего не понял». То ли это позиция «снизу», не понимающего, то ли позиция «сверху», снобистская – мол, я вообще не понимаю, о чем вы здесь говорите. Они уходили с лекций со словами: «Я не могу понять, о чем Ахутин говорит. Слушаю, слушаю – и не могу понять». Может, это потому, что он говорил о совершенно понятном: о диалоге культур, о монологизме знания до Нового времени, о том, что в ХХ веке монологизм уже не проходит и почему не проходит, о том, как надо формировать представления о разных культурах, и исходил он, кстати, из того, что каждая культура – это определенный взгляд на мир, что в каждой культуре формируются допредикативные очевидности – разные, а если разные – то возникает несоизмеримость между представителями разных культур. В каждой культуре, говорил он, есть своя логика, и когда эти логики сталкиваются, возникает непонимание. Но возможно ли понимание между культурами? Ахутин считает, что возможно. Он показывает, что для этого нужно и как это актуально для современного сознания: не отвергнуть все остальные культуры, а вобрать их в себя и попытаться понять. И вот ситуация: он говорит о возможности понимания, а его слушают и говорят: «Мы вообще не понимаем, о чем он говорит». Так что если даже Ахутин, при всей его четкости и логике, был непонятен, то я могу представить, как был бы непонятен Михаил Моисеевич. Потому что у него – полет, поверх каких-то барьеров, и залеты бывают, отклонения, но при этом он возвращается – и в этом тоже, конечно, своя логика есть несомненная, и выстроенность логическая, — но у Михаила Моисеевича бывают такие мощные отходы, отступления от основной линии (в его лекциях), что есть опасность у слушателя уйти куда-то далеко и не вернуться. Я думаю, как он был бы здесь непонятен. А что будет, если он начнет стихи читать! Может быть, на какое-то мгновение публика замрет, но потом опомнится: что это такое?!
А если бы В.В.Федоров был здесь – это вообще… Ну, анекдоты, может быть, послушали – на анекдоты все реагировали очень остро и живо, но долго бы Федорову вести слушателей своими поворотами, сплетениями, хитросплетениями, по каким-то извилистым дорожкам, только ему одному видным… — нет, не пришлось бы. Слово-Человечество, которое себя воплощает-реализует… «Слово-Человечество»! Я не знаю, что с ними случилось бы, если бы они это услышали. «Как это представить? Как это потрогать? Где оно, это Слово-Человечество?» Это был бы обморок.
…Я думаю, что Летняя школа для всех станет хорошим импульсом – чтобы двигаться дальше, делать что-то новое. Самое главное – мы поняли, что нельзя замыкаться в своем предмете, говорить только на одном языке – на языке своего предмета (это в том случае, если он сформирован, этот язык), хотя многие и им не владеют, не могут сказать: да, я в своем предмете. Как ни странно, это междисциплинарное общение многим показало, что и в своем предмете они не твердо стоят на ногах. Если, общаясь с философами, ты не можешь как-то обозначить свои позиции в филологии, это уже о чем-то говорит.
Конечно, надо выходить за границы своего предмета. Во-первых, в философию – опрокидывать теорию литературы в философию. Во-вторых, в лингвистику, особенно в прагматику. Ведь, по сути-то, когда мы анализируем текст художественного произведения, мы имеем дело с прагматикой. Мы имеем дело не с языком как таковым, который себя мыслит, строит, отражает в художественном произведении, а с речью, с тем, как язык функционирует: как он работает, как возникает смысл. Мне кажется, лингвисты – не литературоведы – в этом вопросе дальше продвинулись, и именно прагматики. У них шикарно разработана проблема контекста – как контекст работает на проявление смысла. Вот мы говорим: всегда в произведении что-то остается, какой-то дополнительный смысл, который нельзя объяснить словами, который можно только почувствовать, проникнуться им и т.д. И мы как-то, мне кажется, облегчаем себе задачу: ах, раз это нельзя объяснить, то мы и не будем пытаться, давайте оставим это «в тайне». Но дело в том, что не все это такая уж тайна. Есть вещи, которые, с точки зрения прагматики языка, можно объяснить. При этом дополнительные смыслы еще останутся – по-прежнему все объяснить нельзя, но продвинуться дальше вглубь текста – лингвистика поможет. Затем – практическая логика. Это та логика (не формальная), которая способна осмыслить диалогику («логику логик»). Это важно – научиться мыслить современно. Так что в программе Летней школы ничего лишнего не было. Все курсы, какие читались, — это все то, что расширяет сознание, позволяет видеть если не горизонт, то, по крайней мере, перспективы своего предмета. И, мне кажется, обогащает.
Само общение с молодыми учеными показало, что это только кажется, что они позади. Скорее наоборот, это старшим надо догонять их, как это ни странно. Может быть, они многого не знают того, что знает старшее поколение, но они как-то легко это прошли или отсекли то, на что у старших ушло много сил, а они даже никаких усилий не прикладывали, чтобы этим овладеть, это уходит как бы в сторону, а они овладевают уже новым, современным. И поэтому ощущение, что они впереди.
Что еще? Языки. Иностранные языки надо знать – это как бы само собой разумеется. Читать свободно на немецком, английском, французском – это просто прилично. И они, молодые, все читают в подлиннике – Дерриду, Пола де Мана… А если рассчитывать только на тот ликбез, на то, что переведено и на Западе давно стало классикой, то мы далеко не уйдем.
Наконец, интернет. Ясно, что если не брать современную информацию, трудно держаться на современном уровне.

Ю.В.Шатин (Новосибирск):

«Летняя школа прошла на редкость хорошо. Видимо, отбор был жесткий, поскольку из 44 душ – 38 были явно неслучайными. Самое большое впечатление о школе – это, конечно, молодежь, более умная и образованная, на фоне которой и видишь всю разницу между тем, что было и что впереди. <…>
Относительно наших школ. Думаю, общее – и вам и отчасти нам удалось создать теорию, в которой целое занимает более существенное место, чем во всех других школах, превращающих анализируемое в некий несъедобный субстрат. В конечном итоге и вы и мы переживаем развертывание не как логическую процедуру, но как нечто субстанциональное, т.е., говоря гуссерлевским языком, преодолеваем границу между собой и вещью, объектом, превращая анализ в нечто значащее и значимое.
Я специально не называю это нечто ни текстом, ни произведением, потому что здесь начинаются различия. То значение, которое придает донецкая школа личности создателя и личности воспринимающего, кажется нам потебнианским преувеличением (нам – это кафедра, за исключением нескольких работ Валеры Тюпы 1970-80-х гг., но и он движется в сторону коммуникативной онтологии). В отличие от вас, мы более контртипологичны и понимаем целостность в качестве результата имманентного развития художественного языка или – еще точнее – как отчаянную борьбу, которую ведет фигуративный дискурс с обыденным языком, отвоевывая у него все новые и новые участки пространства. При всех видимых недостатках нашего подхода мы в процессе анализа (как нам кажется – etc.) освобождаем текст от познавательно-воспитательных функций, которыми сознательно или бессознательно утяжеляют его писатели и читатели. Самое радикальное отличие в том, что мы понимаем художественные тексты не как объект эстетического созерцания, но как орудия демистификации существующих социальных, культурных и языковых стереотипов, орудия, которые, выполняя свою деконструирующую роль, сами впоследствии становятся объектом мифологизации. Вот почему понятия «личности», «индивидуальности», «эстетики», «восприятия» занимают относительно малое место в тезаурусе новосибирской школы. Я слишком хорошо вижу не только плюсы, но и минусы нашей позиции и вполне осознанно столь радикально провожу разграничительные линии. В реальности же аналитика сменяет эти противоположности наших с вами допредикативных очевидностей, поэтому работы М.М.Гиршмана, А.А.Кораблева, А.В.Домащенко, отчасти В.В.Федорова, точно так же, как и анализ «Пушкинского дома» Н.В.Кораблевой, представляются мне значительным вкладом в филологию.
При всей своей гениальности покойный ЮрМих оставался человеком партийным, оценивающим работы по принципу близости/отдаленности от исходных аксиом тартуской школы. Я, как мандельштамовский медведь, по своей природе «вечный меньшевик» и не придаю такого значения методологическим посылкам, а следствия рассматриваю как результат личного дарования, мало мотивированного принадлежностью к тому либо другому сообществу».

Из ответов на вопросы:
1. Не кажется ли Вам, что летом 1999-го года под Новосибирском образовалась достаточно репрезентативная модель современной научно-философской ситуации? Если кажется, то какие из проявившихся тенденций и настроений представляются Вам наиболее симптоматичными?
2. Не просматривается ли в светлом поле Вашего научного сознания город Донецк? Если просматривается, то каким видится его эпистемологический статус (например, в сравнении с Новосибирском)?

А.Шевченко (Новосибирск):

(1) К сожалению, кажется. Видимо, это действительно в какой-то степени репрезентирует положение дел с философией в России или, точнее, отношение к философии в России. Хотя нужно сразу оговориться, что речь идет: а) именно о российском контексте; б) прежде всего, хотя и не исключительно, не о профессиональных философах, а о «философствующих субъектах» из других специальностей.
Вторая часть вопроса: «наиболее симптоматичные тенденции и настроения». Да они, в общем, на поверхности: 1) принципиально эссеистский характер философствования и связанные с этим нежелание и неумение более или менее строго работать с понятиями и строить рассуждения; 2) связанные с этим чрезмерная амбициозность философских проектов, попытки создания глобальных объяснительных схем, моделей, «онтологий», и игнорирование при этом кропотливой технической работы по прояснению понятий и аргументов; 3) ориентация на современную «континентальную» философию, в частности постструктурализм; 4) связанные с этим формулировки проблем и расстановки акцентов – перенос акцента с автора на читателя, с истины на конвенцию, отказ от дихотомий «центр-периферия», «норма-отклонение», и т.д.; 5) связанные с этим релятивизм и субъективизм, плохо продуманный и легкий отказ от классических идеалов, таких, например, как объективность истины, объективный и универсальный характер ценностей.
(2) Ну, честно сказать, не очень просматривается. Донецких философов я просто не знаю, а филологов не читаю, так как интересы другие. Но мое «научное сознание», наверное, не очень типично, в нем много чего не просматривается. Философский Петербург, например, там вообще блистательно отсутствует. Я (и люди, с которыми я работаю и которых искренне уважаю), ориентированы в первую очередь на аналитическую англоязычную философию. И книжки, соответственно, такие читаем. За что периодически заслуживаем от философов «сермяжных» и по-английски не читающих, упреки во вторичности и неоригинальности философствования. Иногда отвечаем, чаще нет.
(3) Сейчас перечитал то, что написал. На самом деле, не все так мрачно. Просто я на этой школе был человеком со стороны, «из другой парадигмы» и, возможно, кое-что воспринимал излишне болезненно. Главное – это, все-таки, общение. Я, например, поначалу не слишком хотел участвовать в этой школе, примерно предполагая, что там будет, но неожиданно для себя получил довольно сильные профессиональные (да и личные) стимулы. Сейчас вот, например, врагов идейных читаю – «Что такое философия» Делеза и Гваттари.

Опубликовано:
Кораблев А.А. Донецкая филологическая школа: Контакты и контексты. — Горловка, 2006. — С.13?50.

Страницы: 1 2 3 4

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток