Транзит (1988-1999)

05. 17. 2009  –  В рубриках: Конференции

Остановка третья:
1-я Новосибирская Летняя школа

«Коммуникативные стратегии культуры»

(26 июля – 16 августа 1998 г.)

Лекции: В.Тюпа (Новосибирск), Ю.Шатин (Новосибирск), Р.Мочник (Словения), Д.Деянов (Болгария), Ю.Троицкий (Новосибирск), И.Есаулов (Москва).Донецкая группа слушателей: М.Кадубина (Донецк), О.Пыпенко (Донецк), А.Самойлов (Донецк), Е.Харитонова (Мариуполь), Э.Шестакова (Донецк).

Из ответов на расспросы:
(1) что общего между донецкой и новосибирской филологическими школами?
(2) что между ними различного?
(3) самое яркое впечатление о Летней школе?

О.Пыпенко (Донецк):

Попытка ответить на вопросы о сходстве и различии донецкого и новосибирского направлений может, по-моему, оказаться успешной только отчасти. Сравнивать эти школы очень трудно, потому что основание для сравнения представляется зыбким, неуловимым. На первый взгляд – речь идет об одном, но по-разному: разные акценты, разные нюансы. Но при более внимательном рассмотрении обнаруживается, что разные – не акценты, а значения. Почти каждое из «важных» слов (автор, произведение, жанр, текст) в Донецке понимают так, а в Новосибирске – иначе. И потому сложно говорить о сходствах и различиях, оставаясь корректным и уверенным в точности собственных понятий. По крайней мере для меня это является проблемой. Учитывая эти предварительные замечания (сделанные для собственной подстраховки), попытаюсь все-таки сказать, что мне видится как общее у Новосибирска и Донецка.
Общее – напряженнейшая озабоченность сферой «между», стремление не допустить «выпадения» произведения в вещный, объектный мир, удержать его в сфере причастного бытия. Поэтому – поиски точки опоры вне текста-вещи, нужда в онтологии. И взаимозависимая с этой онтологичностью нравственная линия. Если донецкая школа прямо говорит о нравственности, то сибирская ощущает ее как подтекст. И в терминологии рядом с «коммуникативной стратегией», разными «компетенциями» и «компетенциями» и другими специфическими понятиями появляются «эйдос», «истина», «справедливость», «трагизм».
И Новосибирск, и Донецк (не как отдельные представители, но как генеральная линия) не выступают с позиций сколько-нибудь ортодоксальной религиозности и не ограничивают свои поиски требованиями той или иной конфессии. Но при этом слово «Бог» употребляется не метафорически, а со всей серьезностью и ответственностью. Общим для обеих школ является ориентир на «сверхличную тайну бытия» (В.И.Тюпа) , стремление возвести наличный мир в степень, пробиться к последним основам бытия и в то же время осознание несводимости этих основ ни к какому фиксированному объему значений.
Теперь о различиях. Это самое трудное. Из-за уже упомянутой разности языка разговор между дончанами и сибиряками часто сводился к обмену информацией по типу «у вас вот тут неправильно, и вот этого нету» – «у нас-то как раз это есть, а вот вы это не так поняли».
И все же – о некоторых несхождениях, которые мне показались очевидными. Во-первых, эстетическое как объект исследования. Новосибирск исследует эстетический дискурс, который открывается как «еще один» способ коммуникации, ему присущи имманентные закономерности, но не принципиальное качественное отличие от других дискурсов (даже если это качественное отличие признается, оно не подчеркивается). Донецкая школа остается «искусствоцентрической». Искусство признается способом приобщения к целостности бытия, уникальной сферой особенного общения.
Новосибирская школа стремится осмыслить всю ту область, в которой вообще-то живет человек – область дискурса. Нужно понять законы, по которым осуществляется коммуникация, понять «коммуникативные стратегии». Специфический интерес донецкой школы – область диалога, который и шире, и уже коммуникации. В диалог можно вступить только всем своим существом, и с этой точки зрения он уже коммуникативного события.
Еще одна проблема, которая для меня осталась нерешенной – соотношение целостного и дискурсного анализа художественного произведения. Дискурсный анализ мне представляется по преимуществу типологическим (какую коммуникативную стратегию осуществляет автор-романтик, автор-эссеист и т.д.). Мне кажется, дончане так до конца и не проникли в сущность дискурсного подхода к анализу.
Одно из самых важных различий, на мой взгляд, — разная концепция произведения. Для Новосибирска произведение предшествует и инспирирует коммуникативное событие. Произведение попадает в область «эйдосов». В Донецке ниша «эйдосов» занята целостностью. А произведение не «предсуществует», а «воссоздается». Целостность же, с одной стороны, есть сама по себе, с другой – воссоздается вместе с каждым элементом организма, каковым является произведение. Если нет такой целостности как категории и произведения как воплощенного, то возникает проблема с «пространственным» отнесением героя, художественного мира (и всего, что в нем есть). В какой мере они (и их версии) принадлежат наличному миру текста и в какой – виртуальному миру произведения?
Моя критика очень уязвима, я это чувствую. Очень хотелось бы услышать возражения. Потому что очень хочется узнать о Новосибирске еще, очень хочется удивляться и пересматривать свои взгляды снова и снова.
Поскольку засквозило тут что-то лирическое, перехожу к описанию самого яркого впечатления. Это то, о чем я уже упоминала, — удивительное по степени различие языка. Вроде говорим об одном и вроде на русском языке, а будто у знаков этого языка две разных системы значений. Я впервые столкнулась с ситуацией такого «разноязыкого» говорения. Для меня дорого открытие чужой речи как принципиально другой и возможности полюбить эту другость, оставаясь принципиально вне ее. Мне кажется уникальной та атмосфера родственной причастности друг другу, в которой мы жили и которая не кончилась, несмотря на всякие пространственные перемещения.

А.Самойлов (Донецк):

(1) В основе мышления обеих школ лежит плюралистическая модель осознания всех аспектов литературного произведения. Это позволяет сосуществовать разным точкам зрения, не вступая друг с другом в непримиримый конфликт. Но это не мирное сосуществование, а плодотворный диалог, позволяющий каждой школе органично развиваться во всем многообразии научных концепций, проповедуемых носителями этих двух школ. Учет противоположной точки зрения позволяет четче вычленить свое понимание и одновременно ясно представить общность и различие подходов как внутри одной, так и внутри другой литературоведческих традиций.
Множественность, ведущая не к самоуничтожению, а, наоборот, к осознанию уникальности всех своих составляющих – вот общее поле, на котором хватит места для самых неожиданных эскапад любому филологу как сибирской, так и донецкой школы.
(2) Разница между сибирской и донецкой школами, на мой взгляд, лишь в том, что понимание, например, концепции М.М.Бахтина позволяет одной школе опускать «не главное» и акцентировать внимание на «главном», а другой школе понимать то же самое с точностью до наоборот. Возможно, я утрирую, но в основном каждая традиция строится на стереотипах восприятия того или иного предмета, попадающих в поле зрения филологов. Крайности, в которые, по мнению сибиряка, впадает его донецкий визави, компенсируются благодушием последнего по поводу крайностей филолога-сибиряка. Но благодушие вызвано не собственным величием, а искренним интересом к коллеге и его научным интересам. Именно благодушие оставляет место для самоиронии, позволяющей избежать «несварения желудка» от «приправы» сибирского или донецкого извода.
(3) Самое яркое впечатление о Летней школе образца 1998 года? Прежде всего – это умение услышать своего собеседника. Атмосфера, способствующая наилучшему слышанию друг друга.

М.Кадубина (Донецк):

Уже очень много лет филологи пытаются понять и объективировать суть художественности художественного произведения, подобрать соответствующую методику анализа. Но пока ясно лишь то, что собственно литературоведческие исследования не способны решить эти проблемы: любые попытки дать определение художественному произведению выглядят либо как метафорические, либо как метафизические. Насколько я понимаю, В.И.Тюпа, В.В.Федоров, М.М.Гиршман и другие исследователи в Новосибирске и Донецке тоже озабочены этой проблемой. Объединяет их понимание того, что художественное произведение дает нам представление о бытии как о чем-то не сводимом к жизни, но вмещающем в себя жизнь. Этих ученых также объединяет то, что они последователи М.М.Бахтина. В частности, они развивают мысль о том, что мир искусства «поможет нам подойти к пониманию архитектонического строения действительного мира-события» (М.М.Бахтин). В результате из анализа художественных произведений вырастает т.н. prima philosophia (онтология коммуникации В.И.Тюпы, теория поэтического мира В.В.Федорова, теория целостности бытия М.М.Гиршмана). В описании действительного мира у каждого из ученых обязательно есть какая-то мистическая категория, которая обнаруживается ими (а может быть обнаружена любым читателем) при соприкосновении с художественным произведением.
«Определение» художественного произведения основывается, как правило, на чем-то принципиально неопределимом: Любовь-Слово у Федорова, Произведение-эйдос, тайна личности у Тюпы… (Правда, В.И.Тюпа рассматривает художественное произведение лишь как частный случай всеобщей коммуникации (эстетический дискурс), при этом несколько игнорируя уникальность отдельного произведения. Ученый это мотивирует тем, что художественное произведение не творит новые, а открывает вечные истины (Бердяев), следовательно, эйдос общий у разных произведений). Даже Шатин, который мне показался человеком наиболее избегающим метафизики, вводит в поэтику категорию чуда как созидающего, «мотивообразующего» элемента текста.
А главное различие мне видится в теоретическом языке, которым мы пользуемся. Возможно, это и парадоксально, поскольку в «Дискурсе» неоднократно высказывалась мысль о том, что язык науки во многом уже есть ее содержание. Но поскольку основные понятия наших ученых недостаточно определяемы, то их можно называть любыми словами. Хочется выразить надежду, что общение между Новосибирском и Донецком будет способствовать появлению общего языка, который, в свою очередь, поможет прояснить основные филологические проблемы.
О впечатлениях. Больше всего меня впечатлила сама Сибирь: там все необычно огромное, мощное, основательное; там даже тишина ночью гораздо тише, чем у нас.
А на лекциях больше всего удивил отрицательный ответ В.И.Тюпы на вопрос: «Является ли поцелуй коммуникативным событием?»
Очень ярким впечатлением стал профессор Ю.В.Шатин.

Э.Шестакова (Донецк):

1. Общее:
1.1. Фигура и миф М.М.Бахтина, которые, естественно, и объединяют Донецк и Сибирь, и различают одновременно: глобальность, онтологичность бахтинского мира примиряет в себе и через себя разные и различные жизненные целые; его [бахтинского мира] интерпретации и толкования их [жизненные целые] разводит, порой, диаметрально противоположно. Но при этом необходимо помнитьчто «противоположности – это не противоречия, а дополнения» [Нильс Бор].
1.2. Конкретный анализ произведений и/или теоретических положений, который направлен в обеих школах на развитие эстетической восприимчивости, эстетического вкуса, чутья и исследовательского профессионализма.
1.3. Поиски онтологических оснований эстетического, шире, человеческого бытия.
1.4. Заинтересованность в метаязыке, объединяющем различные практики: филологические, философские, естественнонаучные, педагогические, психологические…; это путь к интеграции.
1.5. Вера в перспективы и возможности дальнейшего не только существования, но и развития Слова, коммуникации-общения.
2. Различия:
2.1. Методическая и методологическая основа. Для новосибирцев это, прежде всего, семиотическая направленность, а для донецких филологов – Гегель, гегельянство, Кант, кантианство. Для Сибири важен дискурсный и риторический аспекты анализа, ориентированные на структурализм, постструктурализм, конструктивизм, деконструктивизм, а также на социоментальную специфику осуществления, существования произведения, на включенность последнего в широкий социокультурный контекст. Донецкая школа ориентирована на целостное исследование художественного произведения, шире – художественного мира. Для нее также важны современные тенденции развития филологии, философии, психологии, социологии, но при этом не столько опираются на них, сколько отталкиваются, находятся с ними в сложных и неоднозначно определяемых отношениях притяжения-расхождения. Это обусловлено, на мой взгляд, прежде всего исследованием художественного мира как некоего эстетически самодостаточного явления, естественно, реализующегося в полной мере в контексте развития художественно-эстетического сознания. Для Сибири важно «размывание», размыкание специфических эстетических границ и пространства филологического анализа. Здесь делается акцент на том, как текст (произведение) реализуется через такие несводимые к чему-то одному аспекты постигаемого бытия, как социальность, язык, ментальность, речь, коммуникация (В.И.Тюпа). В Донецке акцентировка внимания иная: важным оказывается то, как «“образ мира” является в слове, какие законы в этом словесном явлении обнаруживаются» (М.М.Гиршман). Онтологичность исследуется не через аспекты, разведенные и дифференцированные именно в силу своей вычлененности, а через углубление в нечто принципиально неделимое, первичное. В связи с этим различается категориально-понятийный аппарат.
2.2. Различие категориально-понятийного аппарата, по моему мнению, прослеживается в двух основных направлениях: а) явная, почти демонстративная разность: например, «автор – герой – читатель» (Донецк) и «субъект – объект – адресат» (Сибирь), «общение» (Донецк) – «коммуникация» (Сибирь), а также различные смысловые наполнения, казалось бы, традиционных понятий: например, «текст», «произведение», «слово», «язык», «речь»; б) активизация в своих исследовательских интересах различных филологических категорий и понятий. Сибирь, например, развивает идеи и теории речевого акта, коммуникации, коммуникативного события, модусов художественности, социальности, функций текста, риторик, речевых практик, знаковых систем, речевых стратегий. Донецк: диалог, стиль, герменевтика, словесная реальность, композиционная организация, произведение, целостность, литературные роды, общение.
2.3. Это обусловлено также различием в исследовательских «стратегиях и тактиках». Сибирь акцентирует внимание на дифференциации и исследовании неких констант или доминант в движении социоментальных традиций словесной культуры от Средневековья до Нового времени. Это, например, элегический, идиллический и др. модусы художественности, или различные типы дискурса (я-в мире, мир-в-себе, он-в-мире), или мотив, или виды коммуникации и речевых жанров (притча, сказание, анекдот) и др. Донецкая филологическая школа ориентирована, преимущественно, на исследование текста, произведения, мира и тех способов, принципов и закономерностей, которые переводят текст, произведение, мир в новые для них эстетические качества; на произведение как «орган человекотворчества». Естественно, что это включено в сферу общественно-исторической и культурно-эстетической соотнесенности.
Все это породило мысль о различии Сибири и Донецка как двух «наречий» одного языка. На самом же деле проблема и проще и сложнее одновременно. То, что это «наречия» – всего лишь иллюзия, возникающая благодаря тому, что мы, в принципе, говорим об одном и том же – ТЕКСТЕ в самом широком его понимании, а также о самых общих принципах и закономерностях Его анализа, являющимися константными, наверное, на протяжении всей человеческой культуры. Но различные методологические основы снимают эффект «наречий», обнажая различные логики и специфические направленности исследований, а также перспективы развития и реализации сущности Текста и филологии как искусства-науки исследования слова. В связи с этим, конечно же, нельзя говорить о «бездне» или антагонизме между Донецком и Сибирью, но нужно говорить о необходимости диалога-коммуникации между ними как одном из условий развития и осуществления современного научного знания «на границах»; как одной из основ понимания, когда «и я есмь» и «ты еси».
3. Самое яркое впечатление – это сама Сибирь, точнее образ Сибири: Обское несоленое, спокойное море, июль, жара, голубая луна, рыбы, звезды, потрясающее поле – музицирование, практически 24 часа в сутки, ироничность и открытость сибиряков, украинские песни, призрак Ролана Барта, попытки агональной коммуникации и голос Юрия Васильевича Шатина, который на все наши удивления, восторги, замечания, вопросы восклицает: «Да это же Сибирь!»

А.Чепкасов (Кемерово):

— Филологическая школа есть в Томске, это я знаю точно. В Новосибирске, я думаю, как бы даже две школы – тюпинско-шатинское направление и ромодановское. А у нас в Кемерово, на мой взгляд, пока нет школы, как это ни прискорбно… А может, это и неплохо, кстати: сейчас вернемся, может, что-нибудь придумаем…
А донецкая школа производит впечатление такого целостного организма, такого кулака, где один за всех и все за одного: мощная такая плеяда молодых ученых, которые занимаются близкими проблемами. Может, это и правильно, потому что одна голова – хорошо, две – лучше, а если целый коллектив работает над одной проблематикой, то эффект, видимо, быстрее достигается. Синергетический эффект.

И.Кузнецов (Новосибирск):

— На мой взгляд, нет необходимости оперировать, во всяком случае слишком настойчиво оперировать таким понятием, как «научная школа». Что такое научная школа? Это прежде всего конкретный человек, за которым стоит более или менее сформированная группа последователей и учеников, которая транслирует, мало модифицируя, его учение. Потому что если они начинают его сильно модифицировать, то это уже получается не школа, а некий выход за ее рамки. Поэтому школа – это прежде всего человек. В Донецке работает Гиршман, работает Федоров – вот эти две фигуры, по-видимому, и определяют лицо «донецкой научной школы». Так же и в Новосибирске: здесь работал В.И.Тюпа, работает Ю.В.Шатин – и их взгляды, воззрения, способы ориентирования в научном пространстве филологии определяют лицо того, что вы склонны называть новосибирской научной школой. Так вот, я считаю, что школ этих нету – ни донецкой, ни новосибирской. А есть Гиршман – в Донецке, есть Шатин – в Новосибирске…
Что касается Новосибирска, то здесь ситуация особенная. Это ведь город, который, что называется, открыт всем ветрам. Здесь люди постоянно меняются – уезжают, приезжают, привозя с собой какие-то специфические идеи, веяния… Например, два года назад в Новосибирск одновременно приехали Володя Максимов из Томска и я из Кемерово. Конечно, я не хочу сказать, что наше присутствие как-то радикально повлияло на облик новосибирской филологии, но тем не менее – изменился живой состав, из которой складывается эта самая новосибирская филология. Поэтому говорить о какой-то прочной школе в Новосибирске, я думаю, нет смысла. Нет смысла еще и по такой причине: вот Тюпа уехал в Москву – как теперь эту школу называть? Так что все это очень зыбко и неопределенно.
Что касается Донецка, то здесь другая особенность. Почему именно у вас зародилась школа, почему вы пытаетесь как-то оформить эту свою интуицию, даже сборники издаете, мысля их именно как «школьные» сборники? Вероятно, это обусловлено особенностями вашего географического и политического положения: ведь Донбасс – это русскоязычный регион на Украине, а вы, кем бы вы ни были, принадлежите традиции русской филологии. И вы пытаетесь объединиться, чтобы сохранить свою научную идентичность.
Теперь, после того, как мы оговорили условия разговора о донецкой и новосибирской школах, вопрос об их соотношении можно переформулировать следующим образом: а как люди, наученные Гиршманом и Федоровым, чувствовали себя среди людей, наученных Тюпой и Шатиным? Конечно, они оказались в жестких интеллектуальных условиях, ведь все то, что для новосибирцев носит характер допредикативных очевидностей, для них таковым не является. Но дончане, должен сказать, очень ответственно подошли к этому делу и постарались честно проработать и применить в своих исследованиях то, что было предложено им новосибирской профессурой. Конечно, это было непросто…

В.В.Максимов (Москва):

— Я не знаю, как происходил отбор, но пять дончанок плюс Алексей Донской, как его называли здесь, — все они были, в общем-то, одинакового уровня и даже темперамента научного. Они очень мощно участвовали в дискуссиях, очень сильно включались в любую работу, причем, по моим наблюдениям, друг с другом они мало общались. Я бы не сказал, что у них был какой-то один язык, на котором они задавали вопросы или высказывались, но объединяла их некоторая нацеленность. Я определил ее так: очень хорошее соотношение анализа одного произведения и видения литературной эпохи. Анализировать произведения народ научился, слава Богу, а вот как это связывать с литературными движениями – здесь требуются и знания, и такт. И это у них было. Правда, самыми частотными словами, которые употребляли тогда дончане, были слова: «единство», «гармония», «красота», «завершение», ну и, естественно, «целостность». И на вопросы: «А что такое целостность?», «Что такое единство?» — это не очень и разъяснялось. Да и зачем их разъяснять? Для них это аксиоматический фон. Вещи, которые критически не воспринимаются…
Конечно, они очень сильно растерялись, когда почувствовали, что здесь требуется что-то другое… А как это другое сделать? А самое главное – зачем? Конечно, Валерий Тюпа играл некоторую соединительную роль, но все равно, насколько я помню, расстались мы на какой-то границе…

Страницы: 1 2 3 4

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток