С.В. Медовников:

Своеобразие этого края-уголка, моей малой родины, где я детство провел, заключается в том, что, с одной стороны, это самый центр России, самая такая коренная и начальная область – Тверская земля, притом и Тверь рядом, и от Москвы всего 150 километров, и, в общем-то, и Ленинград не так далеко, и Волга, а с другой стороны – это глушь, самая глухая провинция, как ни странно. Сейчас оттуда ходит электричка до Москвы, а в то время, во времена моего детства, нужно было добираться тремя поездами, которые ходили очень нерегулярно… Кстати, не так далеко от тех мест и Пришвин одно время жил.
Ну, леса, Волга, много воды, много снегу зимой… В этой местности был своеобразный говор – полутверской-полуярославский…
Семья была, по современным понятиям, некультурная. Хотя мама провела детство и юность в Москве. Учительница в начальных классах. Жили в деревенском доме. Правда, книги кое-какие были, от старшего брата.
Я кончил восемь классов, потом работал, потом армия. Три года отслужил – и приехал в Донецк. И главное ощущение – и радость – заключалось в том, что я живу в городе, где ходит троллейбус.
Почему в Донецк? Это чистая случайность. Не было ни специальности никакой основательной, ни образования. После армии я решил не возвращаться в свой маленький захолустный городок. Там я не видел никакой перспективы для себя. А поскольку среднего образования у меня не было, то учиться в вузе я не мог. А в армию приходили разные запросы: можно было остаться в Эстонии, в Таллине – поступить в школу матросов и рыболовецкий флот; было приглашение в Мурманск; а один приятель, с Украины, показал запрос из треста «Донецкшахтапроходка» — он потом отказался, а я поехал.
Поехал наугад. Никого здесь не было, абсолютно – на тысячу километров.
Ощущение от Донецка: это первый большой город, настоящий город, где я начал жить. Люди, которые родились в маленьких городках, с особым чувством ходят по большому городу, а я жил на самом краю – через 300 метров начинался глухой лес, трущобы и болота. Вот приобщение к городу стало для меня событием. Но это ведь путь общий…
Приехал, поступил на шахту, стал работать. У меня 2,5 года подземного стажа. Потом я понял, что уровень свободы в рабочей среде был гораздо выше. Там была небоязнь откровенных высказываний. Там люди за свое место не держались. Один мой приятель говорил, что лопату у него никто не отнимет. Это был самый низ, где человек мог что угодно думать…
Но и там было общее стремление что-то узнать, приобщиться к искусству, к поэзии… И там, в шахте, были ребята, которые выпускали рукописный журнал, где были стихи, рассказы…
Еще, работая на шахте, я посещал кружок начинающих поэтов – он собирался на 1-й линии (на улице Артема), в редакции газеты «Комсомолец Донбасса». Руководил им в то время Коган Семен Израилевич – его сын потом стал нашим студентом. Туда приходили Елена Лаврентьева, Лев Беринский…
В то же время я учился в вечерней школе. Потом поступил в пединститут. На курсе был одним из самых старших. Но тогда почти три четверти студентов были не после школьной скамьи.
Донецк был большой радостью, и я гордился тем, что буду учителем. Когда на первом курсе я шел на демонстрацию и когда на площади Ленина с трибуны кричали: «Да здравствуют советские учителя!», я совершенно искренне кричал в ответ: «Ура!»
Я учился, но и продолжал работать: два сезона – в кочегарке, в общежитии, топил углем; на виноградниках; вагоны разгружал на заводе холодильников…
Я поступил на историко-филологический факультет. Потом их разделили, но первые два года я учился на этом факультете.
Надо представить атмосферу того маленького провинциального вуза. До 65-го года, когда приехал Илья Исаакович [Стебун], это ведь было очень маленькое заведение. Ректор мог войти в аудиторию… Тогда уже работали Шевцова, Саркисова, Лысак…
Но самое сильное впечатление – лекции по истории древнего мира. Их читала Доротея Самойловна Цвейбель. Сейчас как-то о ней никто не вспоминает, но это была личность ярчайшая, заслуживающая внимания, понимания и всяческого уважения. Она даже не была кандидатом наук, но в то время это не имело никакого значения. Она врывалась в аудиторию (она была женщина боевая, крупных размеров, с громким хорошо поставленным голосом) и буквально ошеломляла. Читала она потрясающе. Такого пафоса, такого вулкана за кафедрой с тех пор я уже не видел.

Опубликовано:
Кораблев А.А. Донецкая филологическая школа: Ретроспекции. — Горловка, 2007. — С.47-49.

Метки:

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток