Встретив среднюю фразу из этих трех в книге В.Федорова, С.Зенкин дважды возмущается тем, что автор книги «демонстрирует исследуемые им явления на примитивных» (С.Зенкин явно отождествляет грамматическую простоту и «примитивность»; так можно перечеркнуть всего Пушкина…), «заведомо внехудожественных примерах, вроде фразы “Лошади бежали дружно”» и что «теорию» В.Федорова «удобнее иллюстрировать не настоящими художественными произведениями, а искусственными (!) и всецело «прозаическими» текстами, вроде «Лошади бежали дружно».

<…> Чтобы увидеть в этой фразе ее творца, необходимо исходить из целого пушкинской повести.

Разработке конкретной методологии такого исследования литературы, исследования «поэтического мира» посвящена книга В.Федорова. Между тем С.Зенкин меряет книгу давно изжившими себя принципами «поэтики» двадцатых годов и лозунговой идеей «специфики» шестидесятых годов. При этом весь ход мысли В.Федорова, естественно, остается за пределами внимания его критика, и нападки бьют мимо цели, — так как С.Зенкин не понимает, какие задачи ставит перед собой критикуемый им литературовед.

Правда, в определенном смысле виноват в этом сам В.Федоров. Он слишком ориентируется на своего рода «идеального» читателя, которому-де не надо объяснять предпосылок и сегодняшних целей литературоведения. К тому же книга написана слишком «густо»: на восьми листах автор затрагивает столько проблем, что другому не хватило бы для их обсуждения и двадцати восьми листов.

В.Федоров, в частности, совершенно напрасно не объяснил читателю своей принципиальной позиции по отношению к бахтинскому наследию. В бесчисленных современных работах используются, так сказать, готовые плоды деятельности Бахтина – все эти «полифония», «карнавализация», «двуголосие», «мениппея» и т.д. и т.п. Они попросту вставляются в ту или иную работу и обычно теряют при этом сколько-нибудь весомый смысл; чаще всего обнаруживается даже своего рода «несовместимость тканей», и бахтинские термины повисают в пустоте (характерный пример – многочисленные статьи и книги, пытающиеся рассматривать поэзию Тютчева как якобы «диалогическую», хотя Бахтин со всей решительностью утверждает, что в отличие от прозы «мир поэзии, сколько бы противоречий и безысходных конфликтов ни раскрывалось в нем поэтом, всегда освещен единым и бесспорным словом»).

В.Федоров едва ли не впервые обращается не к плодам, но к методологическим корням бахтинской мысли, стремясь опереться на них, чтобы вырастить свое собственное научное «древо». Он мог бы по праву поставить эпиграфом ккниге рассуждение Бахтина о том, что произведение надо исследовать «не как объект, предмет… но как живое художественное событие.., и именно как такое оно и должно быть понято и познано в самых принципах своей ценностной жизни, в его живых участниках, а не предварительно умерщвленное и низведенное до голой эмпирической наличности словесного целого (событийно и значимо не отношение автора к материалу, а отношение автора к герою)… Автор занимает ответственную позицию в событии бытия, имеет дело с моментами этого события, а потому и произведение его есть тоже момент события».

И изучая художественное произведение, литературовед должен, не может не подходить к нему как к живому событию. Главная цель книги В.Федорова – раскрыть необходимость и конкретные принципы этой методологии.

Читая книгу В.Федорова, С.Зенкин, — по его собственным неоднократным признаниям, — все ждал, когда же, наконец, автор начнет «извлекать» из литературы ее «художественность», ее «поэтичность». Между тем В.Федоров стремился как раз показать, что все элементы произведения – и содержательные, и формальные – «взяты» из реальной жизни и реальной речи и потому сами по себе являются, если угодно, заведомо «прозаическими». Но в то же время они принадлежат к «поэтическому миру», всецело сотворенному художником, и именно их сотворенность (воспринимаемая только в непосредственном соотнесении с целостностью произведения, с его «живым событием») рождает художественность в подлинном, ценностном смысле.

С.Зенкин сетует, что В.Федоров рассматривает такие «свойства изучаемого им “поэтического мира”», которые «наличествуют решительно во всяком речевом высказывании, и в них нет ничего специально поэтического»… Иначе говоря, Зенкин полагает, что художник отбирает (или, может быть, даже создает сам?) и вводит в свое произведение такие «свойства» речи (и, надо думать, жизни), которые сами по себе являются «поэтическими», «художественными». Эти «свойства» только и являются истинным предметом науки о литературе; все остальное в ней, как пишет С.Зенкин, принадлежит к другим ведомствам «разнообразных внехудожественных явлений – языка, психологии, истории идеологических учений и т.д.»

Между тем В.Федоров стремится – и во многом успешно – доказать, что все «наличествующее» в произведении является предметом науки о литературе. Правда, все это должно органически войти в «живое событие», в «поэтический мир», который действительно сам по себе есть сотворенная художником ценность.

Нельзя не видеть, что представление, согласно которому задача художника состоит в отборе «специально поэтических свойств», по существу, снимает проблему художественной ценности, подменяя ее «спецификой».

Итак, перед нами два представления о литературе и, соответственно, науке о литературе. Одно – как я (возможно, слишком оптимистически) полагаю, уже отживающее свой век – пытается искусственно извлечь из литературы специфические свойства «художественности», другое же – глубоко разрабатываемое методологически в книге В.Федорова, — стремится понять сотворенный художником «мир» во всем его объеме. Ход мысли В.Федорова весьма сложен (подчас, пожалуй, даже и слишком сложен). Потому я не считаю возможным характеризовать этот ход в краткой заметке.

Опубликовано:

Кожинов В. Реальность против абстракции // Литературное обозрение. – 1985. — №9. – С.41, 42, 42-43.

Страницы: 1 2 3 4

Метки: , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток