Соображение это, бесспорно, очень глубокое, в нем серьезно и с учетом реальной противоречивости исследуемого явления затронута проблема исторической содержательности художественной литературы. Увы, как это и вообще типично для книги В.Федорова, данная мысль остается внушительной и заманчивой лишь до тех пор, пока формулируется в общем виде. Когда же автор пытается применить ее к конкретным литературным явлениям, его постигает явная неудача. Разбирается, например, несколько басен И.Крылова, в том числе известная басня «Волк и Пастух». Показывая в ней конкуренцию «законных» воров – Пастухов, безнаказанно режущих лучшего барашка в стаде, и завидующего им «природного» вора – Волка, исследователь указывает, что в этих условиях «истина… вообще лишена голоса, она полностью вовлечена в «воровские» отношения, являющиеся господствующими». Объясняет же он это кризисной общественной ситуацией в России конца XVIII – начала XIX века, когда «в результате медленной, но неуклонной капитализации России постепенно разрушалась феодально-сословная иерархия и связанная с ней система ценностей». Теряла авторитет абстрактная мораль, утверждавшаяся искусством классицизма, в обществе нарастало разобщение и взаимное отчуждение разных «правд» (ср. относительные, односторонние «правды» Пастухов и Волка), и художественным преодолением этой отчужденности как раз и явились басни Крылова, которые своим «поэтическим целым», построенным по закону красоты, восстанавливали нарушенное человеческое единство. Рассуждения В.Федорова выглядят логично, убедительно и… не выдерживают простейшей историко-литературной проверки. Исследователь не учитывает то хорошо известное обстоятельство, что анализируемая им сюжетная ситуация крыловской басни полностью заимствована (как это вообще обыкновенно у Крылова) из одноименной басни Лафонтена, написанной в эпоху не отмирающего, а, напротив, поднимающегося классицизма. И, далее, как же быть с соответствующей басней Эзопа, созданной во времена вовсе отдаленные, когда ни о «постепенной капитализации», ни о «разрушении феодально-сословной иерархии» еще и слыхом не слыхали? Или другой пример – «социально-историческое» истолкование пушкинской «Пиковой дамы». Сам по себе механизм семантических трансформаций в повести разобран В.Федоровым, спору нет, интересно и тонко; но, попытавшись ответить на вопрос, какое историческое содержание за всем этим стоит, исследователь признает таким «новым историческим содержанием», воплощенным в герое повести, «замещение любви капиталом» и утверждение «капиталистических безлюбовных отношений между человеком и человеком». В имманентном анализе «Пиковой дамы» эти формулы были бы, пожалуй, и уместны: внутри повести действительно происходит «замещение любви капиталом». Но автор-то книги хочет раскрыть не «внутритекстовой», а объективно-исторический смысл произведения, вывести его, так сказать, «социологический эквивалент». А при такой постановке задачи выводы В.Федорова доверия не вызывают. Не считает же он, в самом деле, что в докапиталистическую эпоху отношения между людьми строились на любовной основе…

Изъян подобных построений издавна известен под названием вульгарного социологизирования – это поспешное, без учета всей сложности исторического контекста «привязывание» художественного явления к тому или иному общественному фактору. В борьбе с упрощенным социологизированием Бахтин в 20-е годы постулировал свою «социологическую поэтику» – эстетический анализ художественного высказывания, опирающийся на исчерпывающее изучение его дальнего и ближнего социального контекста. Современная историческая поэтика на практике еще далека от осуществления этой бахтинской программы, но, по крайней мере, подходит к проблеме осмотрительно, стремясь максимально принимать во внимание как непосредственно социальные, так и историко-культурные корни литературных фактов.

Итак, книга В.Федорова дает заметно упрощенное, суженное толкование бахтинской эстетики словесного творчества, сводя ее лишь к одному, собственно и не эстетическому, элементу; «стихийно», неосознанно используемые приемы структурно-семиотического анализа сочетаются в ней с попытками довольно поверхностной социально-исторической трактовки литературы. Все вместе это резюмируется словом «эклектика». Недостаток, казалось бы, неожиданный для работы, автор которой весьма озабочен проблемой методологической последовательности своей концепции; но такова объективная логика научной ошибки. Приняв за сущность «поэтической реальности» то, что на деле ею не является, исследователь неизбежно сталкивается с тем, что на практике теория «не работает», — поэтому и приходится подпирать ее другими идеями и методами, не связанными с нею органически, а потому и внутри себя недоразвитыми, слабо продуманными. Эклектический же подход никогда не способствовал настоящему познанию предмета, и желанный сей предмет – художественность художественной литературы – в книге В.Федорова вновь продемонстрировал свою насмешливую склонность ускользать от исследователя.

Опубликовано:

Зенкин С. Эстетика против поэтики // Литературное обозрение. – 1985. — №9. – С.38.

В.В.Кожинов:

Книга В.Федорова представляет собой очень плодотворную основу для разговора о современном литературоведении в целом. Для меня нет сомнения, что книга эта имеет высокую ценность и сама по себе; не сомневаюсь и в том, что она в конечном счете обретет достойное ее признание. Но для того чтобы это осуществилось, необходимо ясное осознание сегодняшних задач и устремлений науки о литературе. Между тем в последнее время мы почти не задумываемся о ее целях и методах.

<…>…ясно, что С.Зенкин попросту не понимает истинного содержания работ Бахтина и пытается втиснуть его в бесплодное русло «узкоэстетических», чисто «литературных» попыток уловить «художественность художественной литературы». Вполне естественно, что С.Зенкин почти ничего не понял и в книге В.Федорова, который в самом деле «выбрал в качестве основы своих построений» центральные бахтинские идеи.

С.Зенкин, кстати сказать, с замечательной наглядностью продемонстрировал иллюзорность попыток уловить пресловутую «художественность» текста. Чтобы показать это, начну с небольшого отступления. Михаил Пришвин в 1933 году записал в дневнике: «Моя родина, непревзойденная в простой красоте и, что всего удивительнее, органически сочетавшейся с ней доброте и мудрости человеческой, моя родина – это повесть Пушкина “Капитанская дочка”».

«Непревзойденная в простой красоте»… да, вот хоть эти строки из главы «Вожатый»:

«Ямщик поскакал; но все поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее».

Страницы: 1 2 3 4

Метки: , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток