О монографии В.В.Федорова «О природе поэтической реальности» (М., 1984).

С.Зенкин:

У литературоведения есть одна оригинальная особенность, которая отличает его от большинства прочих наук, — ему постоянно грозит опасность потерять свой предмет. Физик, биолог или экономист тоже может в процессе исследований выйти за рамки своей науки, но обычно он отдает себе в этом отчет, сознает, что вступил на чужую территорию; литературовед же, изучая (как ему кажется) художественную литературу, сплошь и рядом рискует неведомо для себя оказаться исследователем разнообразных внехудожественных явлений – языка, психологии, истории идеологических учений и т.д. Опасность эта замечена уже давно, и в 20-е годы для ее преодоления была создана новая (хоть название ее и происходит из античности) научная дисциплина – поэтика, поставившая своей задачей исследование специфически художественного начала литературных текстов.

В монографии В.Федорова «О природе поэтической реальности» дисциплина эта подвергается принципиальной критике, причем что замечательно – именно с позиций художественной, эстетической специфики литературы. Поэтика, поясняет автор, сосредоточивает свое внимание на изучении «литературного произведения» – замкнутой, внеположной нам вещи, между тем как истинным объектом литературоведческого анализа должно являться событие эстетического переживания, происходящее как при «наивном» читательском восприятии, так и при самом научном исследовании. В процессе эстетического переживания – это, собственно, главная мысль В.Федорова – произведение перестает быть для субъекта внешним предметом: читатель закономерно встает по отношению к нему на «внутреннюю точку зрения» («воязычивается», по выражению автора), воспринимая описанные события как происходящие с реальными людьми. Поскольку такое восприятие есть необходимый элемент эстетического события, то читатель наряду с героями сам оказывается составной частью художественного целого. (разумеется, речь идет не о читателе как бытовом, внехудожественном лице, а именно о субъекте эстетического восприятия.) Это художественное целое, следовательно, двупланово, складывается из двух несводимых друг к другу действительностей: сферы действия героев повествования и сферы реакций и переживаний читателя. Для героя повествования действительность читателя не существует, находится за пределами доступного ему мира; для читателя действительность героя существует лишь условно, как художественное допущение; вместе же они образуют противоречивое единство, которое В.Федоров называет «поэтическим миром» в противовес «литературному произведению» как объекту поэтики.

Понятие «поэтического мира» – сложного целого, в которое органически вовлечен не только герой, но и субъект эстетического переживания, — является у В.Федорова развитием понятия «эстетического объекта», как его трактовал в работах 20-х годов М.М.Бахтин. К чести автора книги следует отметить, что в богатом и до сих пор недостаточно освоенном наукой теоретическом наследии Бахтина он выбрал в качестве основы своих построений не частные, относительно вторичные идеи (которые, будучи оторванными от породившей их общей концепции, превращаются под пером дилетантов в набор лишенных точного смысла «магических слов»), но действительно одну из центральных, основополагающих для самого Бахтина проблем – проблему эстетики словесного творчества. Зато и взгляды самого В.Федорова приходится поэтому оценивать по самой высокой мере, соответствующей масштабу научных достижений его выдающегося предшественника.

Интересно посмотреть, как положения В.Федорова, веско и резонно звучащие в общетеоретическом виде, прилагаются к конкретному литературному материалу. При этом станет яснее не только степень доказанности данных положений, но и, что особенно важно, то реальное, практическое содержание, которое исследователь вкладывает в понятие «поэтического мира».

Возьмем одно из первых рассуждений В.Федорова. Процитировав отрывок из работы современного литературоведа о «Войне и мире», он утверждает: «Легко заметить (?), что о героях романа Л.Толстого исследователь судит и говорит так, как если бы это были вполне реальные, живые люди», — откуда делается ответственный теоретический вывод: «Исследование поэтического мира – событие, происходящее в этом мире». Соответственно, продолжает В.Федоров, и анализ отношений вымышленных персонажей Толстого осуществляется, словно это отношения реальных людей, не в «поэтических», а в «социологических» категориях «господин» и «крепостной».

Мысль автора звучит здесь не очень убедительно, ибо описанная ситуация отнюдь не специфична для литературы. Представители всех наук (не только литературоведы) постоянно прилагают категории этих наук к анализу заведомо вымышленных, искусственно смоделированных объектов и явлений, но этот факт не имеет никакого отношения к эстетике. По логике В.Федорова, пожалуй, получается, что и преподаватель политэкономии, разъясняя студентам суть товарной стоимости на хрестоматийном примере с холстом и сюртуком, воображает себе при этом реального ткача и портного и тоже вступает тем самым в некий «поэтический мир»… Ошибка тут коренится в самой констатации «легко заметного» обстоятельства, будто исследователь «Войны и мира» о персонажах этой книги «говорит так, как если бы это были вполне реальные, живые люди». Дело в том, что с точки зрения языка как такового «правда» ничем не отличается от «понарошку» принятой условности, а потому о вымышленных лицах и событиях всегда говорят точно так же, как и о реальных. В.Федоров пытается здесь обосновать «поэтическую реальность» персонажа только как объекта речи, и это чрезвычайно существенный момент, отличающий его концепцию от бахтинской теории литературного героя. Для Бахтина герой – это тот, кого себе представляют («пространственная форма героя»), кому сопереживают (воссоздание «внутреннего человека»), к чьему голосу прислушиваются (диалог героя и автора). По В.Федорову, все обстоит значительно проще: герой – всего лишь тот, о ком говорят. Но ведь мы всегда (не только в художественном тексте) говорим о чем-то или о ком-то, всегда отчасти встаем при этом на «внутреннюю точку зрения» по отношению к объекту речи, а значит, из одного этого явления вывести специфику художественного восприятия невозможно. Нельзя поэтому согласиться с автором книги, когда он, изложив в очередной раз основные свойства «поэтического мира», добавляет, что они присущи «каждому подлинно поэтическому произведению»: по собственной его логике выходит, что свойства эти наличествуют решительно во всяком речевом высказывании и в них нет ничего специально «поэтического».

Страницы: 1 2 3 4

Метки: , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток