Происхождение языка (1998)

03. 23. 2009  –  В рубриках: Конференции

(IX) Высказывание заключительное, целостно-диалогическое.

М.М.Гиршман. Мне кажется, что мы все должны быть благодарны Владимиру Викторовичу – и за то, что он написал, и за инициативу это обсудить.

О прояснении оснований.

С одной стороны, совершенно очевидно, что написанное можно и должно воспринять в контексте всего, что мы читаем и знаем, в том числе и в контексте того, что написано автором обсуждаемой книги. В контексте существования настоящей, серьезной концепции проясняются ее основания – яснее, может быть, чем они были до этого сформулированы. Но, с другой стороны (в частности, для меня), это чтение оказывается интересным и как разговор с самим собой. Мне кажется, что, читая Владимира Викторовича, я и его лучше понимаю (хотя здесь у меня нет стопроцентной уверенности), и (в этом я более уверен) лучше понимаю себя.

Если воспользоваться тем, что говорил Мамардашвили: есть философия как система, а есть философия как сознание вслух, то это – некоторое событие, которое оказывается чрезвычайно мощным ускорителем для возникновения какого-то нового момента в сознании. И вот здесь, в этих прояснившихся основаниях, прояснились и некоторые моменты, о которых мне хотелось бы сказать.

О первичности общения.

Говорили о вторичности коммуникативной функции. А я, должен признаться, как раз из тех, для кого первое слово, которое возникает при слове «язык», это слово «коммуникация»… Точнее, нет, это я неправильно сказал: это слово – «общение». Для меня вопрос об основах языка связан с общением. Я здесь более традиционен.

На 34-й страничке: «Вербальная связь между двумя телесными людьми «сопровождается» внутренней связью между целым человека и превращенными формами его существования. Этот внутренний аспект мы считаем наиважнейшим, а внешний («диалог») – вторичным…». Я же говорю прямо наоборот: для меня общение первично. Но при этом я общение понимаю не так, как его понимает Владимир Викторович. Я понимаю общение как нечто, во-первых, принципиально не сводимое на коммуникацию. Коммуникация – это, действительно, передача информации разделенных от одного к другому; общение – это то, что является онтологически первичным и предшествует разделению общающихся, и в этом смысле предшествует также разделению на внешнее и внутреннее.

О разнонаправленности.

Для меня онтологически первичным является общение различных, разнородных, разнокачественных целых. Я исхожу, повторяю, из первичности разнонаправленного общения разнородных целых.

Чем это отличается от той концепции, того развертывания, которое предлагает Владимир Викторович? Мне кажется, что движение, которое формулирует и утверждает, развертывает Владимир Викторович от

Слова-человечества к языку-народу, к телесному человеку и человеку языковому, идеальному, несколько однонаправленно, в смысле движения сверху вниз и снизу вверх. Я, правда, не могу согласиться вполне с тем, что говорил Александр Александрович (что, дескать, неясна у Владимира Викторовича направленность). Вот как раз направленность, в смысле того, к чему следует стремиться, выражена здесь совершенно ясно. Но для меня в этой направленности, в этой однонаправленности, есть некая угроза. Эту угрозу я формулирую для себя так: может возникнуть, с одной стороны, обожествление человечества и идеализация народа (избыточная), а с другой стороны, избыточная материализация жизни.

О разнородности.

Когда Владимир Викторович пишет на 7-й страничке, что жизнь «есть низшая форма бытия», с этим я прямо не согласен. Для меня жизнь – в том понимании первичности общения – принципиально существует тогда и только тогда, когда она является формой общения и сосуществования разнородных форм бытия, разнородных во всех отношениях. Там, где однородность, там о жизни, в строгом смысле слова, мне кажется, говорить нельзя.

О целых.

И вот это соотношение, это общение разнородных форм требует, на мой взгляд, разделения целого человека и целого человечества.

Для Владимира Викторовича это одно целое, для меня – это принципиальное разные целые, и в том числе то целое, которого у Владимира Викторовича нет, которое поставлено им радикально под сомнение как целое, — целое индивида. Для меня целое человечества, целое народа, целое вселенной, целое природы, целое индивида, целое Я, целое Ты – это равнодостойные целые, которые находятся в отношении первичного общения, и поэтому для меня актуально понятие целостности как общения разных целых.

О человеке.

То, что Владимир Викторович говорит об универсальности и всемерности человека, продолжая действительно достаточно мощную традицию, для меня вполне приемлемо – с одной поправкой: он отделяет эту универсальную всемерность человека от природной одномерности; я бы ее еще отделил (опять же, по принципу разнонаправленности) и от божественной всемерности. Если человек – это действительно носитель связи, то связи принципиально двусторонней, и в этом отношении, мне кажется, в том развертывании концепции, которое осуществляется у Владимира Викторовича, творческая сила природы несколько недооценена, а творческая сила человечества несколько переоценилась.

О любви.

И в связи с этим особенно актуальна напряженность, проблемность отношения, которая проявляется в тех во многом замечательных словах, которые Владимир Викторович – и в этой, и в других работах – говорит о любви: и о том, что любовь первична, а любящие, конечно же, вторичны, и что любовь невыводима не из того, кто любит, и не из того, кого любят, и что идеальная форма любви и материально-чувственная форма любви – это превращенные формы любви… Все это, по-моему, очень хорошо – с для меня очень важным добавлением: есть здесь некая необходимость отношения между этими превращенными формами. И это отношение есть отношение одного к другому, к принципиально другому, а не развитие одной-единой-единственной формы снизу вверх или сверху вниз.

О другом.

Вообще другой, естественно, появляется у Владимира Викторовича, и появляется он вслед за любовью – как только речь заходит о воображении (в смысле воображения в другого). Но другой появляется на время. Другой, в общем-то, оказывается значимым и важным, но все-таки снимаемым в конце концов, когда дело доходит до истинного и правильного бытия, до автора – тогда другой снимается и возникает вот эта отчетливейшая формулировка, что отношение автора – это не отношения Я и Не-Я, а отношения я (маленького) и Я (большого). Для меня это момент, в котором на основе очень важной, базовой общности возникают в то же время принципиальные различия. Для меня автор – принципиально – не отношения я-маленького и Я-большого, а отношение, которое не может быть определено через одно местоимение. Это обязательно отношение Я и радикально Другого. Как это определять – это следующие вопросы. Можно говорить об авторе как об отношении божественного и человеческого, можно говорить об авторе как об отношении Я и Ты – но что для меня совершенно обязательно: автор – это творчески осуществляемое и реализуемое отношение не, повторяю, Я-большого и я-малого, а встреча и отношение Я и Другого.

О триединстве.

Владимир Викторович, отвечая на один из вопросов, сказал, что отношение между персонажем и автором аналогично отношению между человеком и Богом. Если при этом имеется в виду, что автор – Бог, а герой (персонаж) – человек, то я с этим не вполне согласен. Для меня автор-герой-читатель – три ипостаси творческой личности, и в каждой из них есть свое-другое отношение Божественного и человеческого.

О Маугли.

Когда Владимир Викторович пишет о том, почему Маугли не может говорить – не потому, что он не может ассоциативно связать, а потому, что он не может вообразиться и не может развоплотиться , — я, в свою очередь, спрашиваю: а почему он не может вообразиться, не может развоплотиться? Мне кажется, что ответ здесь возможен, и у меня он таков: не потому, что Маугли оказывается вне человеческой общности, а потому, что он оказывается вне общения – разнородного общения, вне общения человека и природы.

И вот, возвращаясь к возможности невозможного для Маугли авторства, рассматриваемого Владимиром Викторовичем онтологически (этот акцент я разделяю и поддерживаю) и эсхатологически, в свете единого и единственного конца, я считаю…

О конце и начале.

…я бы предпочел рассматривать и проблему авторства, и проблему языка в свете начала. Хотя можно говорить (Бахтин говорил же: «Я начинаю, я кончаю») о каком-то акценте – что важнее: дескать, как бы начать, а кончить – само собой, или наоборот. Но это все поверхностно, достаточно плоско, а серьезнее мне все-таки кажется возможность перенесения акцента – и акцента, и рассмотрения этой проблемы – в свет первоначального единства, на котором возникают многие разные целые (именно, повторяю, разные, равнодостойные целые), которые находятся в общении друг с другом. И язык в данном случае, для меня, это именно непосредственно реализуемая первичность общения.

О точке встречи.

Мне очень нравится то, что сказал Гадамер: «язык – это центральная точка, где я и мир встречаются или, скорее, обнаруживают исходное единство». Но я бы сказал, что это точка встречи не просто я и мира, а всех тех целых, которые я перечислял и, для экономии времени, не буду перечислять снова. Это именно точка встречи и некое, действительно, возвращение к этому первоначальному единству в свете его открытия. Возникает то, о чем сейчас Владислав Эдуардович очень хорошо сказал, говоря о проблемности, возможности и трудности начала.

О творческой силе.

Я извиняюсь, я прекрасно понимаю, что я надоел с этими словами Буслаева, которые повторяю, наверное, уже десять раз, но я повторю их в одиннадцатый раз, потому что они мне очень нравятся. Он сказал, что замечательное литературное явление – это возрождение той самой творческой силы, которая двинула язык к образованию и развитию. Мне представляется, что это очень серьезно и важно – то, что она есть, эта творческая сила, есть начало и конец, и, конечно, это нельзя разделять по принципу, что важнее. In my beginning is my end.

Об ученом незнании.

Я не знаю, конечно же, и едва ли могу знать, что в этом самом первоначале и к чему оно приведет и чем все это кончится, но – я пытаюсь, и Владимир Викторович мне в этом помогает – знать, что я этого не знаю. И, с другой стороны, я пытаюсь ответить, отзываясь на кантовский вопрос: а что я могу знать? Вот если я понимаю общение равнодостойных целых с точки зрения онтологической первичности, то я более отчетливо понимаю, что я могу знать и что я могу знать – что мне дана причастность ко всем этим целым и задано участие в целостности. И это участие дает возможность совершить «я начинаю» и «я кончаю», не зная, что такое первоначало и что такое последний конец.

И с этой точки зрения – и после того, как я прочитал книгу Владимира Викторовича, и после сегодняшнего семинара, — на вопрос, почему и как произошел язык, я уверенно отвечаю только одно: я не знаю. Но я говорю, поверьте, вполне серьезно, что после того, как я прочитал книгу Владимира Викторовича, мне кажется, что мое незнание стало более осознанным. И это существенно. Потому что именно на этом пути может произойти событие узнавания, могут встретиться друг с другом жизнь знания и знание жизни.

Страницы: 1 2 3 4 5

Метки: , , , , , , , , , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток