Происхождение языка (1998)

03. 23. 2009  –  В рубриках: Конференции

ДЕЙСТВО ТРЕТЬЕ: ВЫСКАЗЫВАНИЯ

«…эстетическое бытие сообщает нам опыт сверхприродного бытия (бытия в Слове), делает нас причастными к бытию Слова-человечества. То же, только в менее концентрированной форме, делает обыкновенное высказывание, сообщая нам статус языкового бытия. Вербальный язык возникает как способ перехода от телесного существования к языковому бытию, более отвечающему «идее человека», нежели природное существование» («О происхождении языка», 9, 4).

(I) Высказывание научно-саркастическое.

Е.И.Царенко. Я не буду вести полемику, я только подойду к проблеме происхождения языка с другой стороны, более близкой мне.

Определение человека.

Поскольку проблема происхождения языка, как сейчас принято считать, неотделима от проблемы происхождения человека, то, естественно, Владимир Викторович начинает с определения, что такое человек: «Человек, — читаем в философском словаре, составленном авторитетным ученым, — высшая ступень живых организмов на Земле, уникальное создание, наделенное телесностью, разумом и душой» [с.4]. Далее Владимир Викторович продолжает: «Как видим, телесность, разумность и духовность относятся к одному субъекту – как его свойство» [с.4]. Как видим, происходит подмена понятий: в определении – «телесность, разум и душа», у Владимира Викторовича – «телесность, разумность и духовность». А в следующем абзаце он уже говорит «о телесных и духовно-душевных свойствах…», т.е. еще одна подмена. Такое обращение с понятиями, вообще говоря, нежелательно, но – обратимся к самому определению.
«Человек – высшая ступень живых организмов на Земле…». Может быть, еще в других местах есть такие ступени?

Дальше: «…высшая ступень живых организмов…». Тоже непонятно: в каком смысле высшая ступень? В каком-то смысле и морская звезда – высшая ступень, потому что только она бывает такой уникальной конфигурации. К тому же пять ее лучей – пятерка, высший балл.

Дальше: «…уникальное создание…». Любое создание уникально, та же морская звезда.

И в заключение: «…наделенное телесностью, разумом и душой». Ну, во-первых, бестелесных существ не бывает. Во-вторых, что такое разум? Способность принимать оптимальные решения для оптимальных действий? Вербальное мышление как особая разновидность нервной деятельности?.. В-третьих, душа. Здесь – без комментариев.

Что можно сказать об этом определении? Странно, что его составил «авторитетный ученый». Может быть, это человек и «авторитетный», но никак не «ученый» . Это определение можно редуцировать, например, так: «Человек – это перл творения». Или: «Человек – это то, что звучит гордо». Автор всего лишь выразил свои эмоции по поводу этого якобы уникального создания. Почему не взять за основу естественнонаучное определение: «Человек – это живой организм вида homo sapiens»? Мне, как представителю этого вида, даже обидно было слушать, что для человека в природе нет систематического места. Как это – нет? Я – живой организм; далее: я – животное (да, животное; может быть, кто-нибудь думает, что я – растение?); далее: животное типа хордовых, класса млекопитающих, отряда приматов и, наконец, рода homo, вида homo sapiens. Мои ближайшие родичи – шимпанзе и горилла, а мои предки – неандертальцы, питекантропы, австралопитеки…

О происхождении человека.

По современным данным, человек появился около 2-х миллионов лет назад. Это, конечно, очень условно, потому что не вполне ясно, что вообще считать человеком и в чем различие между человеком и обезьянами. Ну, считается, совершенно условно, что человек – это существо, которое может изготовлять орудия (первые орудия появились два миллиона лет назад). Можно добавить к этому другие признаки: рука, которая может производить очень сложные манипуляции; прямохождение; головной мозг…
Так вот, что же говорят естественные науки о происхождении человека? Ничего определенного. По костным остаткам можно высказать только самые общие соображения об умственном потенциале человека и, следовательно, о его способности к вербальному мышлению.

А что может сказать языкознание по этому вопросу? Тоже практически ничего. Потому что языковедов, в общем-то, и не интересуют подобные вопросы – как устроен мозг, как идут физиологические процессы и т.п.

О происхождении языка как структуры.

Человеческий язык – многоуровневый, имеет, как все мы знаем, иерархическую структуру: в его основе – несколько десятков фонем, из которых, комбинируя их, можно получить несколько десятков морфем, затем из морфем строятся несколько десятков тысяч слов, а затем получается бесконечное множество предложений.

Так вот, если именно так понимать язык, то языкознание не дает никакого ответа на вопрос, как могла появиться такая структура. Потому что мы абсолютно ничего не знаем о промежуточных ступенях развития языка.

Так когда же все-таки появился язык?

Я неспроста задавал вопрос: «Когда появился язык?» Есть разные точки зрения. Вячеслав Всеволодович Иванов, например, сторонник внезапного происхождения языка, как и человека. Он считает, что 50 тысяч лет назад, где-то в ближайших окрестностях нашей Галактики вспыхнула сверхновая звезда, и от этого на Земле повысился радиационный фон, усилились мутации – и тогда среди какой-то группы антропоидов что-то произошло: в результате генных мутаций возникла уникальная способность к языку… Я же отношусь к пессимистам, которые считают, что язык – это продукт миллионной эволюции…

О науке и религии.

Еще здесь речь шла о сотворении мира, о том, как апостолы говорили с народом и т.д. Что ж, в последнее время проблема взаимодействия науки и религии тоже представляет интерес.

Я придерживаюсь точки зрения, которая высказана автором православного догматического богословия. В предисловии к своей книге он отмечает, что наука и богословие несводимы – по той простой причине, что у них совершенно разные предметы изучения: наука изучает объективную реальность, богословие – священные тексты . Попытки же синтеза науки и религии мне не представляются оправданными.

(II) Высказывание апологетическое.

А.В.Самойлов. Книга доктора филологических наук, профессора, заведующего кафедрой русской литературы Федорова Владимира Викторовича (оживление в зале) сама по себе является удивительным фактом. Этот удивительный факт заключается в том, что она являет собой кричащее противоречие.

О противоречиях.

Противоречия бывают двух разновидностей. Есть логическое противоречие, которое легко поправимо, если мы стоим на точке зрения людей ученых и излагающих с помощью вербального языка, который ограничен временем и пространством, любые абстракции. И есть противоречия плодотворные, которые не поддаются разложению такими наукообразными рассуждениями, в том числе апеллирующими как ко времени, так и к пространству.

Так вот, главное противоречие этой книжки заключается в том, что то, о чем в ней говорится, выражено на вербальном языке – на языке, присущем человеку природному, который находится во времени и пространстве и является, соответственно, ограниченным субъектом говорения.

Как снять противоречия.

Поэтому, чтобы снять это противоречие, нужно иметь в виду, что эволюция – если максимально заострять – это сказки для маленьких. Эволюция наблюдается только с точки зрения людей, апеллирующих ко времени и пространству.

Как здесь уже говорилось, человек возник как-то вдруг, мгновенно. Так же, как и мир. Не было, собственно, никакой временной паузы между динозавром и человеком. Мир осуществился сразу и мгновенно. И если держать в виду эту ситуацию, то все противоречия, которые есть в этой книжке, начинают сами по себе сниматься.

О превращении в слона.

Превращение в слона может осуществиться только в том случае, если тот, кто начинает воображать себя в слона, в один момент вдруг скажет: «Я не человек». Слон не может отрефлексировать, что он не человек; человек тоже не может – пока он человек. Но субъект произнесения этой фразы в этот момент не находится ни в мире слона, ни в мире того, кто воображает себя в слона. Он становится сверхтелесным, сверхжизненным, сверхвременным существом. Так вот, осознание этого факта, возможности произнесения этой фразы, показывает, собственно, перспективу, с которой можно подходить к книжке упомянутого ученого.

О ситуации творческого бытия.

Я считаю, что именно форма противоречия должна подвигать не искать противоречия формального характера, а искать такие ситуации, в которых возможно написание таких книг. И такая ситуация, мне кажется, состоялась. Она состоялась, опять-таки, неудачно, как и все, что творит человек, потому что человек – сам тварное существо и представлять себе такие ситуации очень сложно. И если раз в жизни вам удастся это представить, то длить ее, такую ситуацию, вообще-то невозможно – для этого нужны сверхчеловеческие усилия…

(III) Высказывание лиро-эпическое.

С.В.Медовников. Я не буду говорить только о книге и ни о чем другом, а потом еще немного о слоне.

Возражение.

Но начать я хочу с возражения. Владимир Викторович, отвечая на вопросы, поставил знак равенства между человечеством и Богом. Мне кажется, что не нужно путать и перемещать эти высокие понятия.

Эпиграф.

Эпиграф к моему выступлению так звучит: «Надо, чтобы люди знали, как страдает человек».

Люди и человек.

Люди нуждаются друг в друге, а человек самодостаточен – он живет как бы сам по себе и напрямую соотнесен с Господом Богом.

Люди добиваются своих целей, выгодно женятся, богатеют, подличают, ругаются, а у человека совсем другое предназначение – высокое.

Люди размножаются друг от друга, и я вполне допускаю мысль, что они в самом деле произошли от обезьян. У человека – другое происхождение. Человек создан по образу и подобию.

Люди производят вещи, а человек живет словом и владеет словом.

Люди ненавидят человека, а человек презирает людей.

И из этого как будто следует, что люди и человек – это два разных класса существ.

Тогда возникает вопрос: а кто же они, люди? Где люди? Все. А кто же человек? Каждый.

И вот на этой противоположности между людьми и человеком зарыты все проблемы.

О воображении.

В своих знаменитых «Опытах» Мишель Монтень приводит крылатое латинское выражение: «Fortis imaginatio generat casum» («Сильное воображение порождает событие»). И дальше Монтень пишет о том, что воображение окружает его со всех сторон, оно наезжает на него (надеюсь, это слово уместно здесь), подвергает его ужасному натиску, и, далее говорит Монтень: я готов был избавиться от воображения, ускользнуть от него, и часто мне это удается. К счастью, не всегда удавалось Монтеню ускользнуть от воображения, и плодом этого неускользания стали его максимы, мысли, афоризмы, его изумительные «Опыты».

И вот здесь я касаюсь той части замечательной книги Владимира Викторовича, где говорится о воображении как о творческой силе. Здесь есть еще одно определение человека: человек – это существо, способное к воображению. И это самое главное. А приматы и прочий мелкий рогатый скот – несущественно… (Смех.)

О взгляде на Пушкина.

Теперь о взгляде на Пушкина глазами Онегина. Что есть Пушкин для Онегина? Ну, допустим, Пушкин для Онегина не существует. Но я хочу подойти к этой проблеме с другой стороны. В мире, в воздухе, в пространстве вокруг нас носятся мириады существ, которые лишены языка, которые не могут воплотиться. И потому они со всех сторон как бы окружают нас, людей. Они стучатся к нам, они рвутся в наше сознание, потому что это единственный способ воплотиться для них. Но мы от них отмахиваемся, нам и так хорошо, зачем нам перевоплощаться в кого-то другого?.. И только тогда, когда мы уступаем этому напору и отыскиваем в сердце отвагу быть другим, перевоплотиться – вот тогда возникает Евгений Онегин. И о нем тогда можно думать, и с ним можно жить.

О слоне.

Что ж, я должен остановиться… Но я позволю себе маленькое лирическое окончание, которое я посвящаю профессору Федорову Владимиру Викторовичу. Я обещал о слоне – я о нем скажу. Ну как уйти с этого места, не сказав о таком большом и могучем существе?

Во мне живет громадный слон –
Как много дум наводит он!
И я живу, преображаясь,
И, по-слоновьи выражаясь,
Пойду в посудную я лавку,
Устрою там большую давку,
Издам такой суровый звук,
Такой несоразмерный пук,
Что лопну…
Снова я – любимый,
Профессор Федоров Владимир.
(Аплодисменты).

(IV) Высказывание нео-тео-фило-логическое.

А.А.Кораблев. Работа Владимира Викторовича Федорова… профессора… (смех)… имеет все черты классичности, начиная от названия, обозначенной темы, поставленной проблемы и заканчивая оформлением самой книги. Это классика – в том смысле, что это уже не вырубишь топором. Даже если это неверно, все равно оно останется – как точка зрения, с которой приходится считаться.

Содержание (возможно, благодаря классичности формы и, как сказано в аннотации, ясности изложения) тоже во всех смыслах федоровское. Я бы определил этот способ мышления как воображаемая филология.

И еще о содержании: именно об этой небольшой книжке когда-то было сказано, что она томов премногих тяжелей. В том смысле, что требует вдумчивого вчитывания – в каждую строчку, в каждое слово.

О сомнениях.

Но вместе с тем, как и всякая серьезная, настоящая книга, она вызывает сомнения. Я не говорю: «противоречия» (противоречия для меня – форма существования истины в языке); я говорю: «сомнения», употребляя это слово в точном этимологическом значении: как «со-мнения» – как возможность сосуществования нескольких мнений относительно некоторой проблемы.

Скажу только о двух сомнениях, но важных, на мой взгляд.

Первое сомнение уже как-то высказывал Просцевичус, Владислав Эдуардович…

В.В.Федоров. …кандидат филологических наук… (Смех.)

А.А.Кораблев. Оно вызывается особенностью Владимира Викторовича говорить о вещах, которые ни Владимир Викторович и никто другой знать вроде бы не может. Например, о замысле Бога, о том, как создавался мир и человек, не говоря уже о таких частностях, как имеют ли воображение животные, хочет ли лошадь или тот же слон стать человеком и т.д. Владимир Викторович говорит об этом вполне определенно, со знанием дела. (Смех.)

Второе сомнение: можно ли это сверхзнание (т.е. сверхчеловеческое знание) выразить логически или, шире, словесно?

О мнениях.

Я попытаюсь угадать, как ответил бы на эти сомнения сам профессор Федоров, т.е. исходя из логики его рассуждений.

Поскольку человек является превращенной формой Слова-человечества, стало быть, каждый в отдельности человек носит это всечеловеческое, божественное знание в себе, являясь его словоформой. Поэтому нет ничего удивительного в том, что мы знаем, как все было. А поскольку процесс превращения Слова-человечества в человека совершается по языковым законам, то, стало быть, законы языка – это проявления того же сверхзнания. Так, Владимир Викторович?

В.В.Федоров (не успев подумать). Ну, так.

На перекрестке.

А.А.Кораблев. Может показаться (и показалось Евгению Ивановичу), что книжка В.В.Федорова – языковедческая. На самом же деле, хоть в ней и говорится о происхождении языка, она даже не филологическая. (Смех). Она где-то на пересечении разных путей, на каком-то абсолютном перекрестке философии, филологии, теологии, психологии и т.д. Или в том пространстве, где еще нет разделения на эти науки.

О началах.

По сути – это развернутое толкование 1-го стиха Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово…» и т.д. Все знают, что в начале было Слово, а вот как именно оно было – можно прочитать в книжке Владимира Викторовича. (Смех.)

И тут возникают новые сомнения… Но если филологи и философы (не-марксисты) допускают разные мнения, разные точки зрения, теологи разных точек зрения не терпят, в теологии особая точка зрения называется ересью (если говорить эмоционально – кощунством, святотатством и т.п.). Так вот, если оценивать учение Владимира Викторовича инквизиторски, то это не просто ересь. Есть серьезные основания подозревать, что, несмотря на вполне христианскую проблематику, это образец антихристианской теологии…

Я сознательно заостряю, понимая, что, возможно, это и не так, и даже скорее всего, что не так; точнее было бы, наверное, говорить о неохристианстве – основанном на сопряжении форм религиозного, научного и художественного знания. Но я предлагаю нам вместе немного порассуждать на эту тему, и если я где-нибудь буду не так формулировать, вы меня тут же поправьте.

Об образе и подобии.

Человек, как сказано в Писании, создан по образу и подобию Божию. Сославшись на отцов церкви, можно это объяснить так: образ, коротко говоря, это некий план, который в нас содержится, а подобие – это как бы программа осуществления образа. Поэтому возможны, в сущности, только два направления в развитии человека: уподобление и расподобление. Первый путь – к образу, к тому, чтобы явить свой образ, осуществить замысел Творца; это путь, стало быть, к Творцу, к Богу; второй путь – от образа, в противоположную сторону, от Бога.

Явление Христа… тут я тоже рискую впасть во все перечисленное… Христос – это идеальный образ, это момент, когда образ и подобие как бы совпадают. И потому – это идеальный образец для подражания. Кстати, Гоголь, который вынесен в эпиграф книжки Владимира Викторовича, всем настоятельно рекомендовал читать трактат Фомы Кемпийского, который так и называется: «О подражании Христу». О том, что путь каждого христианина – воображение во Христа.

Трактат Владимира Викторовича тоже о во-ображении, но не во Христа, а о воображении вообще, в кого угодно – в волка, лису, Онегина… Не прояснение собственного, данного изначально и свыше образа, а просто превращение в другого, притом в самом общем и безотносительном виде – оттого Онегин и оказывается соотнесенным с Христом.

Об основаниях.

Я понимаю, что работа Владимира Викторовича по преимуществу, по основной своей интенции, все-таки научная, т.е. констатирующая и анализирующая явления, а не призывающая двигаться вверх или вниз. Но не случайно был задан вопрос о ее целевой направленности: говорить о во-ображении и не говорить о целе-со-образности, наверное, невозможно. Но даже если цель определена и обозначена, неизбежны вопросы об основаниях: на чем стоит ученый, формулирующий такое учение.

Можно обмануться, взглянув на эпиграфы и посвящение: Гоголь, Юрий Кузнецов, Кожинов… Можно подумать, что эта книга – о происхождении русского языка – или о русском происхождении языка… Но с первых страниц становится ясно, что эти имена хотя и не случайны, но вызваны все же какими-то личными причинами, а речь идет о величинах, превосходящих и личностные, и национальные идеи – об онтологических основаниях.

О преображении.

Владимир Викторович представляет воображение онтологически – как «преобразование» человека . Опять же, Гоголь или Фома Кемпийский сказали бы: «преображение». Не знаю, насколько для Владимира Викторовича это принципиально – преобразование или преображение; для теолога – это принципиально.

Об онтологии образа.

Но, так или иначе, преображение ли, преобразование ли – речь идет о некоторых изменениях в образе. И возникает вопрос о сути этих изменений и, глубже, об онтологичности образа. Формулируя очень коротко, может быть, даже жестковато, можно спросить: Онегин настолько же реален, как Пушкин? или не настолько? или вообще не реален? Образ – это атрибут или нечто субстанциальное? У Даниила Андреева, например, есть такое пространство, где литературный герой существует так же реально, как его создатель. Я не обнаружил такого пространства в космологии профессора Федорова.

Об опасности воображения.

Если мы согласны, что воображение реально изменяет человека, тогда нельзя не согласиться, что занятие это небезопасное. Но, как мне кажется, опасность не там, видит ее Владимир Викторович. Он предупреждает, что, вообразившись в нечто, мы можем назад, в исходное состояние, уже не вернуться. Если, например, вспомнить пушкинского дворового мальчика, который, в салазки Жучку посадив и себя в коня вообразив…

В.В.Федоров. Преобразив.

А.А.Кораблев. В данном случае «преобразив» (слово из вашего лексикона) я могу прочитывать его как «вообразив»… Так вот, вообразив (в смысле «преобразив»)… – велика ли опасность, что этот мальчик так и останется конем? Схимники, аскеты, монахи видели опасность в другом – в том, что воображение может быть опасно для души. И можно догадаться, почему: потому что все эти прилоги, наваждения и прочее отвлекают от первообраза.

В терминах семиотики.

Если попытаться определить соотношение концепций происхождения языка в терминах семиотики, то коммуникативные концепции можно определить как синтактические, т.е. устанавливающие отношения высказываний между собой, а концепцию Владимира Викторовича – как семантическую, т.е. возводящую непосредственно к смыслу.

Но тогда, во-первых, надо соотносить их как аспекты, не исключающие, а дополняющие друг друга; а во-вторых, надо предположить по крайней мере еще один аспект рассмотрения… И я не удивлюсь, если Михаил Моисеевич предложит именно такую концепцию, которая соотнесет эти аспекты в третьем.

(V) Высказывание научно-историческое.

А.О.Панич. Я тоже хотел бы, как и Владимир Викторович, начать с двух эпиграфов.

Первый: «Дитя мое, не ожидайте от меня ни ученых речей, ни глубокомысленных рассуждений. Я не великий философ и мало забочусь о том, что быть им. Но у меня есть здравый смысл, и я люблю истину. Я не хочу ни спорить с вами, ни даже пытаться убедить вас. Для меня достаточно изложить вам, что я думаю в простоте своего сердца. Следуйте в продолжение моей речи внушению вашего сердца – вот все, о чем я прошу вас. Если я ошибаюсь, то искренне, и этого достаточно, чтобы моя ошибка не вменялась мне в преступление. Если вы тоже ошибаетесь, в этом не будет большой беды». Это Жан-Жак Руссо, роман «Эмиль, или О воспитании». С этих слов, как вы помните, начинается исповедание веры савойского викария.

Второй эпиграф – заключительное четверостишие из эпиграммы Н.В.Белинской, которую она прочитала на нашей конференции о языке:

А целостность все так же прячет
Свой триединый ясный лик.
Бахтин пред ней щитом маячит,
Показывая нам язык.

О бытии в культуре.

Я думаю, что ни тогда, на конференции, ни сейчас, у присутствующих не возникло и тени сомнения насчет того, о каком «языке» идет речь. Бахтин действительно «показал нам язык» (как он его понимает) – в таких работах, как «Слово в жизни и слово в поэзии», «Проблема текста» и др. Область, в которой он показал нам язык, Бахтин называет металингвистикой и причисляет ее к философии – по остаточному принципу: в «Проблеме текста» он говорит, что поскольку анализ его не лингвистический, не филологический, не литературоведческий, не какой-либо иной специальный анализ, то, стало быть, приходится назвать его философским.

Владимир Викторович в своей новой книжке тоже показывает нам язык, как он его понимает, но никак не определяя эту область знания. Хотя в предыдущей своей книжке он ее определил как филологию, которая является не просто наукой, а внутренней формой всякого научного знания и всякого знания вообще. Ну, так или иначе, язык показан, и возникает вопрос: что нам теперь с этим делать?

Мне кажется, что в данном случае выбор невелик. Потому что все то, что говорит Владимир Викторович, я, в отличие от Сан Саныча, никак не могу воспринять как факт науки – могу воспринять только как факт бытия, в частности – бытия Владимира Викторовича. А с бытием, как известно, не спорят, даже когда оно показывает язык. Нельзя сказать: «Бытие, ты неправо». Все, что можно сделать, — это как-то соотнестись с этим фактом бытия, сказать: это мне близко, а это не близко.

Спорить не о чем, поэтому с Владимиром Викторовичем я ни по какому вопросу спорить не стану. Я могу только объяснить, во-первых, почему то, что делает Владимир Викторович, никак нельзя отнести ни к какой науке, и, во-вторых, почему как факт бытия – бытия в культуре, в частности, — это мне не близко.

О ритуале в науке.

В науке требуется такое стандартно-ритуальное условие, как учет предшествующего. Когда человек что-то в науке говорит, он должен соотнести то, что он говорит, с тем, что говорилось до него. В науке это всегда так, в культуре бывают исключения. В определенных культурных ситуациях появляются люди, которые говорят: все отбросим и начнем как бы с чистого листа, поскольку все, что было до нас, это было совсем в другую сторону, так что можно об этом детально не говорить.

И вот почему я вспомнил о Руссо. «Я обратился к философам, — пишет савойский викарий, — рылся в их книгах, разобрал различные книги, нашел, что все они горды, решительны в суждениях, догматичны также в своем мнимом скептицизме, всезнающи, но доказать ничего не могут, а только издеваются друг над другом. Эта общая всем черта показалась мне единственной, в которой они все правы». Т.е., короче говоря: вы философы? – рассуждает герой Руссо, – тогда скажите мне, в чем истина. Не можете сказать? между собой еще не договорились? – до свидания! я без вас разберусь со своим здравым смыслом.

Владимир Викторович: «Число гипотез, касающихся происхождения языка, значительно. Из них, только «основных», получивших по каким-то причинам известность, более десятка. Однако все они рано или поздно обнаруживают свою ошибочность, и признанной точки зрения на эту проблему в настоящее время нет». Вс?. Этого достаточно, чтобы дальше Владимир Викторович никакими другими теориями детально не занимался.

О возможных последствиях.

Ну, что касается Руссо, ясно, по крайней мере, чем это кончается – из истории известно: демифологизацией (и даже декультуризацией) человека, вплоть до уровня одного здравого смысла, которая оборачивается вторичной мифологизацией – что очень отчетливо видно и по работе Владимира Викторовича – созданием рукотворных мифов и разными другими нехорошими последствиями в культуре в целом (Франция конца XVIII века, Россия начала XX века и т.д.).

О Фихте и др.

Когда мыслитель, подобно Руссо, пытается рассуждать как бы вне всей философии, он постоянно рискует: во-первых, впасть в соблазн вторичной мифологизации, а во-вторых, изобретать велосипед, т.е. высказывать от себя, как в первый раз, то, что до него много раз уже говорилось. Что и происходит.
Например: «Мы полагаем, что функция имеется и определяется как воображение. Высказывающийся непременно воображает себя в персонажа высказывания, независимо от личных, подлежащих самоотчету, намерений» [с.3]. Спорить не о чем. Но если кто-то подумает, что Владимир Викторович первый это говорит, то будет неправ. В европейской философии эта мысль едва ли не общепринятая: она начинает раскручиваться уже у Декарта, она со всех сторон обсуждается у Локка, она очень подробно, со всех точек зрения анализируется у Юма и практически в готовом виде все это есть у Фихте…

Т.е., о чем речь? Человек, с одной стороны, не совпадает сам с собой как с субъектом деятельности (мыслительной, речевой, предметно ориентированной, какой угодно), а с другой стороны, именно в силу этого несовпадения с собой человек может либо воспроизводить в своей деятельности какой-либо предмет, таким образом частично превращая себя в этот предмет, либо, наоборот, «присваивая» этот предмет, но не теряя его (предмета) другости по отношению к себе. Все это давным-давно известно, и для Маркса, скажем, это уже трюизм, он с этого и начинает рассуждение о человеке в своих ранних работах. Это – на макроуровне. То же самое – на микроуровне…

О Фихте (на микроуровне).

Вот Владимир Викторович пишет: «…телесному человеку присущи телесные, собственно человеку – «идеальные» свойства. Оба субъекта являются превращенными формами существования бытия целого человека. Это целое – субъект как сверхтелесного, так и сверхсобственночеловеческого существования» [с.4-5]. Это рассуждение представляет собой не что иное, как перифраз на тему очень известного и даже основополагающего рассуждения Фихте, которое содержится в его «Основе общего наукоучения», где Фихте сначала рассуждает о том, как Я выделяет из себя некое Не-Я, которое является и Я и противоположностью Я в одно и то же время, а потом, чтобы как-то это противостояние субъекта и объекта устранить, постулируется некое Сверх-Я, которое первично по отношению к дихотомии Я и Не-Я, и Фихте выводит из этого принцип: «Я противополагает в себе делимое Я делимому Не-Я».

Так вот, ежели бы речь шла о научном высказывании, то мне пришлось бы сказать одно из двух: либо Владимир Викторович читал Фихте и не сослался – тогда как бы обидно за Фихте; либо не читал и воспроизвел это как будто в первый раз – тогда обидно за науку в целом, потому что она предполагает другие правила. Избавиться от этой дилеммы я могу только одним способом: просто приняв для себя, что высказывание Владимира Викторовича не относится к области научного знания.

О ереси.

С богословием дело обстоит не лучше. Я не знаю, богословие – наука или не наука, но отношения того, что говорит Владимир Викторович, с существующим богословием настолько же несовместимы по всем позициям.

Цитирую: «Человечество мы мыслим как единый субъект бытия – Слово. Творение мира было вынужденной мерой; это была необходимость, которой следовал Творец (то есть Слово), приводя в соответствие содержание и форму своего наличного бытия» [с.5]. Уже тезис о творении как вынужденной мере привел бы в шок любого православного или католического богослова. И сама эта цепочка: Слово, оно же Человечество, оно же Творец… — понятно, что это несовместимо с учением Церкви ни под каким видом.

Но это не вписывается ни в одну из существующих ересей – это так же далеко от арианства, как от несторианства, это ничуть не ближе ни к монофизитам, ни к монофелитам. Т.е., получается такая личная, персональная ересь Владимира Викторовича Федорова.

Честнее, наверное, было бы вообще с Евангелием дела не иметь и не ссылаться на него, делая вид, что за полторы тысячи лет на тему 1 -го стиха Евангелия от Иоанна как бы никто ничего не говорил, ни Василий Великий, ни Иоанн Златоуст и никто другой.

К вопросу о коммуникации.

Возвращаясь к моему вопросу и ответу Владимира Викторовича о том, кто считает, что язык возник как «ответ на возникшую настоятельную потребность в общении». Ну, может быть, Энгельс так и считает, но, боюсь, что он даже точку зрения Маркса здесь не выражает. По всему, что мне известно, такое представление никоим образом общепринятым не является. Поэтому ежели Владимир Викторович считает, что язык исполняет коммуникативную функцию, но главной она не является, так это, в общем-то, все утверждают, но тогда непонятно, почему Владимиру Викторовичу так не нравится все, что до него было сказано на эту тему. А ежели он считает, что все представляли язык, как Энгельс, то Владимир Викторович глубоко неправ – это во всех отношениях не так.

Даже в Библии это не так. В частности, о том, как был создан человек, там сказано (Бытие, глава 2, стихи 18-25): «И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему. Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел [их] к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам…» – ну и так далее. Т.е., переводя это на язык терминологический, номинативная функция слова здесь очевидным образом первична по отношению к коммуникативной функции. Поэтому никак нельзя сказать, что, согласно Библии, язык появился как ответ на настоятельную потребность в общении.

К вопросу о коммуникации (продолжение).

С точки зрения даже хрестоматийных работ по психологии это тоже очевидно. Вот у Выготского есть интересная работа – «Мышление и речь», где он утверждает, что существовала некая доинтеллектуальная стадия развития речи и – в то же время – докоммуникативная стадия в развитии мышления; они очень не скоро сошлись, и, опять-таки, по Выготскому оказывается, что эмоциональная функция речи первична по отношению к коммуникативной, и только потом уже возникает функция номинативная – когда ребенок открывает для себя, что каждая вещь имеет имя.

А, скажем, у Леонтьева, в «Психологическом исследовании речи» оказывается наоборот; Леонтьев считает (цитирую): «Историзм и общественная природа психики ребенка заключается, следовательно, не в том, что он общается, но в том, что его деятельность (его отношение к природе) предметно и общественно опосредствуется» . Здесь, опять-таки, предметно ориентированное слово первично по отношению к коммуникативной функции.

О филологии.

Ну, и теперь, наконец, о филологии. Тут приходится вновь задать вопрос, который уже не единожды звучал на наших конференциях: а что такое филология? Ежели это область знания, в которой позволено некорректно обращаться с данными, входящими в проблемное поле философии, психологии и других наук и при этом обращаться к Библии, отбрасывая по дороге все, что сложилось в христианской духовной традиции за полторы тысячи лет, то мне это не близко именно как культурная позиция в силу ярко выраженной ее антикультурности. А ежели филология предполагает ответственное отношение ко всем этим высказываниям (в прямом смысле слова ответственное – то бишь отвечающее тому, что сказано), то тогда прегрешение против всех этих наук есть в то же время прегрешение против филологии.

Резюме.

Поэтому относиться к высказыванию Владимира Викторовича можно двояко: либо как к факту религиозному, что и продемонстрировал Алексей Владимирович Самойлов (такое «Евангелие от Федорова» – можно или верить от начала до конца, или не верить… прости, Господи…), либо относиться к этому, как Людмила Андреевна, эстетически: поскольку искусство не требует признания своих произведений за действительность, можно расслабиться и наслаждаться тем, как это красиво, не верифицируя то, что сказано. Вот так, по-моему, можно, а никак больше нельзя.

(VI) Высказывание эмоционально-конструктивное.

В.Э.Просцевичус. Я вынужден секунд 30 потратить на эмоции… Если бы я не знал человека, менее нуждающегося в защите, чем Владимир Викторович, я бы, конечно, потратил больше времени на это дело.

О качестве языка.

У Мамардашвили есть такое понятие: «качество языка», т.е. когда читаешь текст, воспринимаешь не содержание, не смысл, а просто качество. Так вот, неужели ж по качеству языка не видно, что если, допустим, Федоров не читал Локка, то тем хуже для Локка… (Смех.)

О сомнениях.

А теперь я перехожу к конструктивной части своего выступления. Мне бы хотелось, чтобы оно было хотя бы минимально полезным для профессора, который, я так понимаю, для того все это затеял, чтобы послушать какие-то… сомнения… Сомнений он уже наслушался, и я начну с того, что поддержу Алексея Владимировича Самойлова в его очень простой и очень ясной мысли: эта книга – по необходимости, по выраженности – есть развернутое во времени изложение того, что происходит, произошло и будет происходить вне времени. И если попытаться так, как говорил Алексей, держать перспективу, то все сомнения моментально исчезают – все до одного. Другое дело, что такое мышление, которое пытается выдерживать Федоров, тоже, конечно, требует серьезной работы. Но, с другой стороны, ясно, что не настолько серьезно относится профессор к формальной логике, чтобы допускать формальные противоречия.

Дежа вю.

Я вот что хочу сказать, обращаясь к такому приему, который однажды использовал Федоров в своей ранней книге (и, по-моему, лучшей) – «О природе поэтической реальности». Там он привел пример фотографии и из этого очень простого примера выкачал очень много теоретической соли.
У меня пример другой. Психологам известно такое явление: дежа вю, т.е. «уже видел» (в переводе с французского, если я не ошибаюсь…). Когда человек очень ярко, отчетливо, ясно вдруг понимает: то, что сейчас перед его глазами, он уже где-то видел. Он начинает вспоминать, где он это видел, и не может вспомнить. Ясно, что это явление специально выделено в ряду психологических феноменов, поскольку оно не объясняется ни детскими воспоминаниями, ни какими-то подсознательными вещами, а требует своего собственного объяснения.

Я придумал собственное объяснение, которое мне очень удобно, чтобы развить ряд мыслей, которые кажутся мне имеющими отношение к теории профессора Федорова. Я объясняю это так: дело не в том, что человек видит нечто похожее на то, что уже видел; дело в том, что человек в своей жизни оказывается в двух совершенно одинаковых состояниях. Мы имеем, грубо говоря, два экземпляра одного и того же человека. И тогда ему может казаться, что то, что он сейчас видит перед собой, он когда-то уже видел. На самом деле совершенно не важно, что сейчас у него перед глазами и что когда-то у него было перед глазами. На самом деле важно то, что происходит с ним. Он оказывается (я вынужденно буду говорить метафорически, но другого выхода я не вижу) в одном и том же слое, срезе бытия, и тогда все, что предстоит его очам, естественным образом неважно, потому что это всегда одно и то же, что бы это ни было – лампа, мерседес или компьютер… Все равно есть точка зрения, с которой это все, грубо говоря, сливается. А вливается и оформляется в мир и предметы – в пространство между этими точками.

Вот такая экспериментальная модель, которую всегда возможно применить в самой обыденной ситуации. Сейчас, например, я смотрю, за неимением лучшего, на профессора Федорова… (смех). Проходит две секунды – и я переживаю, строго говоря, дежа вю. Ну, естественно, я не могу тут напрягаться и думать: где-то я этого профессора уже видел?.. Потому что он все это время у меня перед глазами. Однако вот это воспоминание, энергия воспоминания, которая, к сожалению, затрачивается на то, чтобы попытаться вспомнить, «где я это видел», работает и здесь. И что, спрашивается, мешает мне соединить эти точки, ну, скажем, истинного бытия? Ну, назову это «бытие души» – не претендуя ни на какой религиозный контекст, просто для ясности. Что мне мешает? Мне мешают такие хорошие вещи: совесть, память, познание, в конечном счете – воображение.

Может, это прозвучит несколько поспешно, но выходит так, что совесть мешает нам быть самими собой. Хотя мы обычно апеллируем к совести как к какому-то глубинному источнику самоидентичности. А происходит это потому, что одной из этих точек выделяются, совершенно неправомерно, некоторые привилегии. Но это две совершенно равные точки, и они не могут быть размещены в иерархии.

О воображении.

И здесь я хочу обратить внимание на то, что, если в концепции Федорова воображение трактуется прежде всего как привилегированная способность человека, то, мне кажется, возможен взгляд (не отменяющий эту точку зрения), когда воображение можно мыслить как среду, в которой существует вообще все, но с некоторым, так сказать, негативным оттенком: если, по профессору Федорову, человек приглашается воплотиться, то в таком рассмотрении – человек наказан воображением. Человек оказывается в воображении в наказание. Другое дело – за что и как.

О превращении.

И вот в этой сфере (снова обращаюсь к этим точкам) возможны превращения. Мне кажется, что помыслить инобытие Слова, или превращенные формы Слова, — это то же самое, что помыслить, скажем, меня, мучающегося совестью как превращенную форму этой простой точки. Здесь нет средостения, которое бы обеспечило превращение. Здесь – пропасть.

О возможности инициирования.

И следующий вопрос, который встает в этом ряду: о возможности инициирования акта воображения. Кажется, проще простого: сейчас я здесь стою – и начну превращаться… нет, не в слона… в мышь, естественно; слон уже есть… Вроде бы – проще простого. Но оказывается – проблематично, потому что, если я не очень сильно ошибаюсь, это то же самое, что инициировать муку совести или инициировать научное открытие. Здесь вопрос о возможности, о попытке начала становится проблематичным, в то время как в теории Федорова он не имеет такой ауры проблематичности.

Об иных мирах.

Так вот, взаимопревращение, скажем, этического переживания в научное открытие, научного открытия – в художественный образ – все это происходит вот здесь, в сфере неистинного бытия.

Для меня принципиально важно, что воображение полагает иной мир, и вопрос об иных мирах, об ином мире, который в превращенной форме существует в теории как вопрос о неистинном бытии Слова-человечества, мне тоже кажется несколько поспешным…

Еще раз о качестве языка.

И еще раз о качестве языка. Перефразируя Пушкина, я бы сказал о книге Федорова: черновик конспекта перевода с какого-то чудесного подлинника. Чудесность подлинника лично мной под сомнение не ставится.

Опять же, по качеству этой книги (я прошу прощения, что, может быть, я впадаю в некоторую сентиментальность…), мне кажется, непосредственно видно, что это маленький кусочек чрезвычайно серьезно прожитой человеческой жизни, и упрекать эту жизнь в том, что она… Все, спасибо. (Уходит).

(VII) Высказывание логостическое.

И.Е.Овчаренко. Я просто напомню о существовании самой древней концепции, самой распространенной и имеющей наибольшее число подтверждений в священных текстах.

О непроисхождении языка.

Это так называемая логостическая теория. Ее почему-то называют теорией происхождения языка. Дело в том, что, согласно этой теории, язык не происходил. Не было момента, когда языка не было. Язык не появляется, он абсолютно первичен по отношению к человеку или к человечеству.

Ну, эмпирически возьмем: каждый человек научается языку, допустим, от родителей; Маугли не научается языку, потому что родителей нет – сам он не может изобрести язык, он общается с животными на одноуровневом языке.

Объяснения в разных священных текстах разные. Нам, европейцам, обычно вспоминается Библия. Например, такое выражение: человек – существо словесное (в отличие от бессловесных животных) можно понимать так, что он, вероятно, словесен изначально. Почему он словесен? Уже говорили сегодня: потому, что он образ и подобие. Он словесен потому, что словесен Бог – что известно, опять же, из 1-й главы Книги Бытия: Бог словом – т.е. в онтологической функции – сотворяет мир, потом – в номинативной функции – дает названия, и только затем проявляется коммуникативная функция – когда Бог обращается к Адаму… Возможно, в такой же последовательности проходит эти стадии и Адам.
Владимир Викторович полагает, что гипотезы о происхождении языка в чем-то неистинны; я же вижу коренной вопрос в том, что не было происхождения языка. Язык был, есть и, вероятно, будет.

О воображении Адама.

Можно, сделав некоторые натяжки, предположить, что Адам, когда он нарекает имена животным, каким-то образом в этих животных во-ображается. Но, однако же, тут вопрос: нужно ли Адаму в этом случае во-ображаться (во-площаться), если он является образом Божиим и потому все знает априорно?
Несколько цитат. Третья заповедь – это и есть заповедь познания . То, что мог делать Адам (т.е. наречение имен), предполагает – цитата из Максима Исповедника: «непосредственное созерцание Логоса и причин сущего» (т.е. первообраза – так можно сказать). Не случайно святой Григорий Богослов высказывал понимание, очень близкое Максимовому логосовидению: он называет Адама в Эдеме «делателем божественных помыслов». Адам не воображается в животных, будучи еще, так сказать, незамутненным, а действует непосредственно из божественных помыслов. Вероятно, он разговаривает на том же языке, на котором с ним разговаривает и Бог; т.е. названия Адамовы – они же названия Божии, только произносит их Адам.

О поэтическом воображении.

Сходное познание и ныне доступно человеку, а именно тем – цитата из Толстого (поэма об Иоанне Дамаскине):

Кому Господь дозволил взгляд
В то сокровенное горнило,
Где первообразы кипят.

Т.е. кому не нужно воображаться, входить в образ дважды, если он может каким-то образом (образом – потому что он сам есть образ незамутненный) увидеть это в Божественном помысле и в Божественном представлении.

(VIII) Высказывание реминисцентное.

В.В.Рафеенко. Перед тем как идти на этот семинар, мы обсуждали то, что написал Владимир Викторович, и сильно ругались. Между собой и по поводу многих мест, стиля и прочих разных тонкостей, которые там нашли. А когда выходили выступать (Влад… Леша…), то говорили совершенно в другом каком-то ключе…

Я слушал-слушал – и вспомнил «Золотую цепь» Грина. Там хозяева замка разговаривают с механической куклой и, среди прочего, спрашивают у нее: «Ксаверий, чувствуешь ли ты что-нибудь?» И эта кукла отвечает: «Я ничего не чувствую, потому что ты говоришь сам с собой». Может быть, многие непонимания, недопонимания, разночтения связаны с тем, что мы, читая книгу Владимира Викторовича, говорим только с собой. Когда мы говорим, что книга на пересечении разных наук или что она вообще ненаучна, мы говорим только о той сетке восприятия, которая есть в нас и в которую мы пытаемся поймать, вместить это явление и расположить его в этой сетке. Как в зеркале – каждый видит то, что есть в нем…

Страницы: 1 2 3 4 5

Метки: , , , , , , , , , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток