Происхождение языка (1998)

03. 23. 2009  –  В рубриках: Конференции

ДЕЙСТВО ВТОРОЕ: КОНФЛИКТЫ

«Решение конфликта не в том, чтобы народ осуществлялся в одной, именно внутренней форме, а превращенные формы – как «лишние» или «мешающие» – как-нибудь упразднить. Внутренняя форма – также неистинная форма. Однако благодаря ее активности как осуществляющей единство природы и собственно человека, противостоящих друг другу в качестве специфических (качественно определенных) субъектов бытия, становится возможным событие «обратного превращения» – собственно человека и природы в язык-народ» («О происхождении языка», 3, 2).

О первом вопросе философии.

И. Логвинова. Вы считаете, что раньше человек не был человеком, а был каким-то животным… (Смех). Но ведь изначально Бог создал животных и человека отдельно… И еще вы говорите, что звук – это реакция на существование мира. Может быть, это нечто другое?.. (Смех.)

В.В.Федоров. Может быть, и другое… Я хочу сказать, что я говорю так, как говорю, но я прошу меня понять, что я не был свидетелем того, о чем я говорю. (Смех.) Поэтому мои слова не могут быть восприняты как свидетельства очевидца. Конечно, можно теоретически допустить, что было нечто другое. Но я думаю, что какое-то типологическое сходство с тем, о чем я говорил, это другое тоже имело.

Что касается животных и человека. Я повторю, что человек не мгновенно воплотился, это воплощение – достаточно сложное и, может быть, даже драматическое событие…
Вы все знаете «первый вопрос» философии: что первично – материя или сознание? Так вот, гипотеза, которую я предлагаю, этот вопрос как бы снимает. Потому что материя и сознание, материя и собственно человек – это две отвлеченности, две абстрактности; это то, во что обратился, превратился народ – субъект языкового бытия.

Воплощение человека, начиная от самой примитивной растительной формы и до современного человека, это формы, или способы, проникновения, оплодотворения, одушевления материи. А человек есть только, так сказать, последняя форма, достижение некоторого апогея, где собственно человеческое и природное оказываются как бы в некотором равновесии. И это равновесие отнюдь не гармоничное, а это равноправие или равномощность двух врагов, двух антагонистов. Человек есть такое как бы взрывоопасное существо: или в человеке все превратится в нуль, или человек превышая, преобразуя себя, возвратит слову его истинную форму.

А животный и растительный мир я рассматриваю просто как формы постепенного приближения… постепенного преобладания духа над материей. Возможно, этот процесс прошел и дальше, выше человека. Как Андрей Болконский, воспроизводя гипотезу Гердера, говорит о том, что вот если я ясно вижу лестницу, которая идет снизу и доходит до меня, почему я думаю, что она на мне прерывается и не идет выше?

О рациональных зернах.

И.А.Попова-Бондаренко. Значит ли, что при звукоподражании происходит присвоение звука себе без семантики события звучания?.. Что это – желание стать этим звуком? или желание понять этот звук? или же через овладение звуком его познать? Кстати, познание через овладение – метафора старая, распространенная…Так вот, я хочу понять: что это?

В.В.Федоров. Я хотел бы Ирине Анатольевне сказать, что та гипотеза, которую я предлагаю (ну, в самом, естественно, эмбриональном состоянии), не имеет ничего общего с теорией, о которой она говорит. Это самостоятельная гипотеза, хотя, по-видимому, находится в каком-то отношении с этой теорией. Но я над этим вопросом не думал и вообще-то, честно говоря, не собираюсь думать. Потому что моя гипотеза не предназначена для того, чтобы обязательно согласовывать, гармонизировать, увидеть какую-то долю истины во многих теориях происхождения языка… Я абстрактно согласен с тем, что, по-видимому, какая-то правда или какое-то рациональное зерно есть в любой гипотезе…

Но тот звук, о котором я говорил, не подражательный. Для того, чтобы поддержать эту теорию, звукоподражательную, нужно предположить, что человек, который подражает звуку (крику птицы или чему-то другому), преследует цель чуть ли не сознательно научиться при помощи этих звуков общаться с другим человеком…

Словом, я не вижу тут проблемы…

О соотнесении гипотез.

А.О.Панич. Я, опять же, на тему соотнесения этой гипотезы происхождения языка с тем, что до сих пор предполагалось. В выступлении об этом было совсем мало, в книжке – чуть-чуть больше. Если я правильно понял, речь в ней идет о том, что до сих пор все теории выдвигали на первый план коммуникативную функцию языка и оттуда производили язык, а в вашей гипотезе предполагается, что эта функция если и есть, то носит вторичный, побочный характер.

«Люди, произошедшие ранее, должны общаться друг с другом, — я читаю, — и естественно предположить, что вслед за человеком произошел (был изобретен, подарен Богом и под.) язык как ответ на возникшую «настоятельную необходимость» в средстве общения».

Вопрос: вы не могли бы уточнить, кто предполагает, что язык был подарен Богом как ответ на настоятельную необходимость в средстве общения?

В.В.Федоров. У меня встречный вопрос: есть гипотеза божественного происхождения языка или нет?

А.О.Панич. Отвечать?

В.В.Федоров. Да. (Смех.)

А.О.Панич. Гипотеза есть… Но на чем вы основываетесь, говоря, что в этой гипотезе на первый план выдвигается именно коммуникативная функция языка? Почему в гипотезе, утверждающей, что язык подарен Богом, утверждается, что язык подарен Богом именно как ответ на настоятельную необходимость в средстве общения?

В.В.Федоров. Настоятельная необходимость что-то сказать друг другу – это скрытая цитата из Энгельса.

А.О.Панич. Значит, это ему принадлежит гипотеза о божественном происхождении языка?

В.В.Федоров. Ему принадлежит мысль о том, что язык возник как ответ на настоятельную необходимость человека сказать что-то другому человеку. Настоятельная необходимость была, а в ответ на эту настоятельную необходимость возник язык. Как он возник – на это существуют разные предположения. Но настоятельная необходимость никем не оспаривается. И Энгельс, по-видимому, высказал здесь общее мнение, а не только Маркса… (Смех.)

Об иерархии.

И.А.Попова-Бондаренко. Прежде чем задать вопрос, я хотела бы несколько защитить звукоподражание. Мне кажется, что как раз это и есть одна из ступеней переориентации человека… Через звукоподражание человек защищал себя от притязаний мира, частью которого он себя воспринимал… Мой вопрос: как работает слово в системе иерархии речевых жанров?

В.В.Федоров. Ну, чтобы разделаться с этим звукоподражанием… В общем, тут мне вспоминается один гражданин кавказской национальности, который все возмущался тем, что «Муму» написал Тургенев, а памятник поставили Пушкину… У меня речь не идет о Тургеневе, а только о Пушкине. Поэтому памятник стоит на месте.

Теперь что касается иерархии речевых жанров… (Пауза.) Ну, ваш вопрос, Ирина Анатольевна, продвигает меня от того места, где я остановился, значительно вперед… На очень значительную дистанцию. Дело в том, что когда идет речь о современном высказывании… речь идет ведь у вас о современном высказывании?.. то одно дело – какая-нибудь реплика «Который час?» и совсем другое – скажем, «Война и мир». Ясно, что тут иерархия не только в том, что одно высказывание короткое, а другое – очень длинное. Я говорю о том, что иерархия есть: скажем, прозаическое высказывание или высказывание поэтическое.

Прозаическое высказывание – это такое высказывание, которое автора вынуждает становиться субъектом языкового бытия. Это – его предел. Это – тот онтологический статус, который он может достигнуть. Выше – не может.

Поэтическое высказывание можно назвать высказыванием несколько с оговоркой, потому что то, что мы называем высказыванием, принадлежит повествователю или исполнителю (в драме), или лирическому герою. А автор – является субъектом такого бытия, от которого производным является субъект языкового бытия. Т.е. он является творцом языка. Любой художник (Толстой, Достоевский… Пушкин, Гоголь…) являются творцами языков, на которых говорят персонажи их высказывания. В этом я вижу иерархию высказывания.

Но, опять-таки… тут иерархия между высказыванием и чем-то таким, что уже онтологически выше, чем высказывание.

О времени происхождения и происхождении времени.

Е.И.Царенко. Владимир Викторович, так когда произошел язык? Я, конечно, прошу вас назвать самые приблизительные цифры: 10 тысяч лет, 100 тысяч лет назад…

В.В.Федоров. (Вздохнув.) Язык, Евгений Иванович, произошел очень давно… (Смех.) Чтобы вас вопрос этот в дальнейшем не мучил… (смех)… я могу сказать следующее: язык, о котором я говорю, произошел, по-видимому, одновременно с… (пауза)… ну, с происхождением времени и пространства. Т.е. эти сроки не исчисляются в известных нам единицах измерения времени.

Об идеальной точке.

Л.А.Мироненко. То, что здесь прозвучало, я ощутила как некое художественное произведение о драме языка. Но какова целевая, нравственная направленность вашего учения? Слово должно вочеловечиться – или человек должен обусловиться? Слово – неподвижно, это идеальная точка, или все-таки подвижно?

В.В.Федоров. Я понимаю ваши сомнения…

Л.А.Мироненко. Нет, не сомнения.

В.В.Федоров. Слово не может быть идеальной точкой или какой-либо другой величиной, потому что Слова (сейчас, в настоящее время) как какой-то самостоятельной инстанции – нет. Нет такого Слова, которое где-то ждет и которое примет нас в свои объятия, когда мы, так сказать, закончим свое земное поприще.

Дело в том, что Космос (Слово- человечество) переживает кризис, конфликтное состояние. И причина его конфликтного состояния состоит в том, что Слово-человечество осуществляется неадекватно, в превращенной форме. И дело этой превращенной формы – совершить акт обратного превращения. И наиболее реальным претендентом на этот подвиг является человек. И именно потому, что человек обладает способностью говорить, высказываться и, стало быть, способностью воображаться, развоплощаться, становиться субъектом языкового бытия.

Мы не должны рассчитывать и уповать на то, что хотя мы, и грешим, и ведем себя иногда очень даже нехорошо, зато где-то есть какое-то место, где нас простят, помилуют, по головке погладят… Нет такого места.

Но оно было. И человек должен своим существованием, своим бытием вернуть Слову эту утраченную, свойственную ему нормальную форму.

И.А.Попова-Бондаренко. Возможно ли это? Не вступает ли это в какие-то антагонистические отношения с диалектикой?..

В.В.Федоров. Ну, диалектика – это такая дама, которая вступает в конфликтные отношения со всеми подряд. (Смех.)

О точке отсчета.

В.В.Медведева-Гнатко. Желание мыслить, говорить, мифологизировать – возникает в какой-то одной точке отсчета (я – мыслящий, мифологизирующий, становящийся…)?

В.В.Федоров. Ну, можно, очевидно, сказать и так. Потому что все начинается от нас. Если даже я становлюсь чем-то другим, то все равно я должен это пропустить через себя.
Слово-человечество существует в превращенной форме, и превращенной формой Слова-человечества является человек. Но Слово-человечество, пользуясь своим иерархическим каким-то преимуществом, может человека как-то подтолкнуть, спровоцировать его на то, чтобы он мог что-то делать… до тех пор, пока человек сам не почувствует и не признает необходимости этого дела, причем эта необходимость не умозрительна, а он просто, так сказать, не сможет удержать себя, чтобы этого не сделать. Как говорил Толстой: можешь – не пиши.

Иногда автор какого-нибудь плохого произведения подсказывает герою, что нужно ему делать. В классицизме это нормально, но в реалистическом произведении этого не может быть. Это уже, так сказать, прозаизм. Это не поэтическое поведение – это прозаическое поведение автора. Он таким образом снижает свой онтологический статус. Так вот, Слово-человечество никогда такого прокола, такого прозаизма не допускает. Все должен решить я. Поэтому можно говорить о точке отсчета.

О точке поворота.

В.Э.Просцевичус. Слово-человечество претерпевает, по учению Федорова, деградацию. Происхождение вербального языка – это этап дальнейшей деградации или это точка поворота? Или как еще это можно интерпретировать?

В.В.Федоров. Я не могу сказать, как это можно интерпретировать еще. Я это интерпретирую как начало поворота… Это поворотная точка. Уже способность быть субъектом языкового бытия – это начало события обратного превращения.

В.Э.Просцевичус. Я спрашиваю о происхождении вербального языка.

В.В.Федоров. А, вербального… (Пауза.) Я должен сказать на это так: вербальный язык – это тот язык, который мы сами конструируем. Это, так сказать, нечто производимое жизнью от того языка, о котором я говорил.

Но в этом вопросе, как я понимаю, скрыт вопрос: как я могу расценить свое собственное высказывание? Высказывание литературоведческое, высказывание научное (химическое, техническое, математическое и т.д.). Конечно, эти высказывания неправильные, и их можно расценить как дальнейшую деградацию, в том числе и высказывания литературоведческие. Я не делаю исключения только для тех наук, в которых я совершенно ничего не понимаю, и поэтому с легким сердцем признаю их деградирующими (в форме речевого поведения).

В научном высказывании происходит анатомирование предмета, что, в общем-то, не предполагается жизнью – это инициатива человека… Отвлекаясь в сторону, человек становится математиком, литературоведом, языковедом – и доходит до какой-то крайности, которую Маркс назвал профессиональным идиотизмом , и это, конечно, форма деградации.

О персонификации.

А.Максименко. Слово-человечество является открытой системой или закрытой? Если система закрыта, самодостаточна, а формой ее существования является любовь, тогда выходит, что любить себя невозможно, потому что любовь – величина векторная… А если система открыта, то возникает вопрос: куда она открывается?

В.В.Федоров. Вот этот вопрос, вообще сам тип вопроса, может возникнуть при условии, если мы Слово-человечество мыслим антропоморфно. Мы собственную, привычную для нас форму существования проектируем на какие-то другие формы бытия.

О Слове-человечестве нельзя сказать, что оно является субъектом, и тем более, что оно является объектом (потому что объект существует по отношению к субъекту). Тут такая же ситуация («субъект – объект»), как и «материя – сознание», т.е. существует нечто, что первично по отношению к онтологически низшей ситуации, когда возможно возникновение таких понятий.

О субъекте и объекте.

А.О.Панич. Я очень удивился, услышав от вас, что Слово-человечество нельзя мыслить как субъект. Ваша книжечка, страница 5-я: «Человечество мы мыслим как единый субъект бытия – Слово». Так мыслим мы его или не мыслим как субъект?

В.В.Федоров. Алексей Олегович, если вы внимательно прочитаете этот текст, то я гарантирую, что в каждом слове вы найдете три (или четыре, может быть, даже) противоречия. Я все время говорю о том, что Евгений Онегин является персонажем произведения: ясное дело, что это совершенно неадекватное, некорректное выражение, но я просто не нахожу другого. Поэтому, когда я говорю, что Слово является субъектом бытия, то я вовсе не считаю, что есть противоположный Слову какой-то объект.

Я не хочу сказать, что я совершенно темный человек… но – серый человек… Я не знаю других понятий, более адекватных, и вынужден поэтому прибегать к заведомо некорректным понятиям.

О языках и народах.

В.Рафеенко. Вот вы говорите: произошло нечто, из чего потом развились реальные языки (английский, французский, русский…). И существуют реальные народы (русский, эстонский…). И существует, вы говорили, иерархия: язык-народ – язык – народ… Вот как это все?..

В.В.Федоров. Поскольку на этот вопрос я ответить сейчас не могу, то прибегну к хитрости. В «Деяниях апостолов» есть такая сценка: когда апостолы вышли к народу, очень пестрому в национально-этническом отношении (там были всякие народы, говорящие на разных языках), и когда апостолы стали говорить народу, то каждый человек, находящийся в этой толпе, считал, что апостол говорит на его языке, и он понимал. Как это объяснить?

Я думаю, что не только законы языка имеют такую проекцию, где они выступают в качестве вербального языка, но такую проекцию имеет и Слово. Слово есть необходимая инстанция в поэтическом произведении. Все языки являются только превращенными формами этого Слова. Если знать Слово непосредственно, то никаких языков не надо. И можно, так сказать, общаться без вербального языка. Вот с таким Словом и обращались апостолы к народу. А Слово, которое они как-то актуализировали, превращалось в ту конкретно-языковую форму, которую можно назвать русским языком, английским, немецким и т.д.

Об отношениях автора и персонажей.

И.Е.Овчаренко. Первый вопрос: почему Слово-человечество утратило любовь? И второй: воображался ли в кого-либо Иисус Христос?

В.В.Федоров. На первый вопрос я пытался ответить. По-видимому, мое объяснение вас не удовлетворило. Я думаю, что любовь утратилась, перестала быть актуальной для человека (или человечество сделало эту любовь неактуальной) именно потому, что она была дана, она была налична. Она была не востребована. У человека не было потребности в любви. Это как бы какое-то испытание человечества на любовь. Это как бы возвращение в исходную точку, но без гарантий, что человечество не последует дальше этой точки.

На второй вопрос… На него грешному человеку отвечать не стоило бы… Ну, как я думаю? Я думаю, как митрополит Илларион. Христос – это то существо, которое родилось свыше. Но для того, чтобы выполнить ту миссию, для которой оно предназначено, Ему нужно было воплотиться – для того, чтобы эту плоть победить.

Если вы разрешите, я скажу еще более кощунственную вещь. Я думаю, что Бог (я не употреблял слово «Бог» не потому, что это слово здесь не уместно…) – как мы его представляем – это просто персонификация Слова-человечества. Есть Слово-человечество, а мы, желая его каким-то образом представить, представляем себе некую персону, которую называем Богом.

Происходит то же, что и в поэтическом произведении (в хорошем, нормальном, истинном произведении). Возьмем для примера мое любимое произведение – «Евгений Онегин». Пушкин является Богом по отношению ко всем персонажам, которые он создает. Тип отношений между персонажем и автором – это тип отношений между нами и Богом. Пушкин, который актуально пребывает в ситуации Слова-человечества (Слова), воплощается – воображает себя Евгением Онегиным. И Евгений Онегин – в очень неясном, очень приблизительном и довольно скользком отношении можно назвать Христом. Хотя он и на Голгофу не восходил, но та любовь, которая становится актуальным содержанием его существования и бытия, побеждает и превосходит, преображает не только личную плоть, его личное природное существование, но снимает актуальность жизни -–природной, биологической жизни – вообще. Любой персонаж – это, если мы его поймем как превращенную форму автора, есть Христос. Это воплощенный, воплотившийся автор. Только там, в евангельской истории, это свободное деяние, а в художественном произведении – необходимое. Пушкин не может осуществлять непосредственно свое поэтическое существование. Если бы он это мог, он бы не воплощался.

Страницы: 1 2 3 4 5

Метки: , , , , , , , , , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток