Происхождение языка (1998)

03. 23. 2009  –  В рубриках: Конференции

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЯЗЫКА
Мистерия обратного превращения

Обсуждение книги В.В.Федорова «О происхождении языка» (Донецк, 1998)

Участники:
Слово-человечество.
Язык-народ.
Книга о происхождении языка.

Превращенные формы:

автор книги – профессор В.В.Федоров;
ведущий (мистагог) – профессор М.М.Гиршман;
читатели – доценты С.В.Медовников, Л.А.Мироненко, И.А.Попова-Бондаренко, А.А.Кораблев, А.О.Панич,
бахтинистка В.В.Медведева-Гнатко,
федорианцы В.Э.Просцевичус, А.В.Самойлов,
логоцентрист И.Е.Овчаренко,
полиглот и языковед Е.И.Царенко,
поэты Владимир Рафеенко, Андрей Максименко,
студентка Ира Логвинова
и другие.

А также:
Пушкин, Е.Онегин, Фихте, Адам, Маугли, Муму и др.

Время и место:
8 апреля 1998 года
Донецкий государственный университет

ПРОЛОГ
(КРАТКАЯ ПРЕДЫСТОРИЯ)

Из книги апостола Иоанна Богослова:
«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (гл.1, стих 1).

Из книги профессора В.В.Федорова:
«Творение мира было вынужденной мерой; это была необходимость, которой следовал Творец (то есть Слово), приводя в соответствие содержание и форму своего наличного бытия. Восстановление истинной формы – это возвращение Слова к своему дотварному состоянию, но уже не к данному, но как к «востребованному» и достигнутому» (гл.2, стих 2).

ДЕЙСТВО ПЕРВОЕ:  АВТОР

«В понятии «автор» обязательно содержится качество потусторонности. Оно относится, однако, не к «месту», в котором пребывает автор. Пушкин является потусторонним относительно Онегина не потому, что его нет в онегинской действительности. «Потусторонность» – вообще качество бытия автора. Автора нет в своей действительности, потому что действительность не в состоянии осуществить его как автора: его нет в действительности героя, потому что она вся есть превращенная форма его авторского бытия»
(«О происхождении языка», 7, 8).

В.В.Федоров. …и вот я хочу представить эту теорию в более-менее связном виде.

Место возникновения.

(Я должен сначала выяснить место, в котором возникает потребность в языке).
Язык есть такое событие, которое участвует в другом, более грандиозном событии, и это последнее есть событие обратного превращения телесного человека в Слово-человечество. Что значит Слово-человечество, превращенное в человека?

Я считаю, что человек, каким мы его знаем (по себе, по другим), это превращенная форма существования, бытия человечества как целого. Происходит процесс направленного превращения человека в Слово-человечество, и я должен выяснить, какое участие в этом событии принимает язык. Я исхожу из идеи, что событие высказывания осуществляется только при условии воображения человека в персонажа высказывания. И тогда возникает вопрос…

Автор и персонажи.

И тогда возникает вопрос: кто есть автор, или что такое автор, взятый, рассмотренный под этим углом зрения – по отношению к персонажу? Если персонаж есть нечто реальное, подлинное, действительно существующее (если Татьяна Ларина действительно существует для Онегина, а Онегин для Татьяны Лариной), то, стало быть, становится актуальным вопрос: кто такой Пушкин по отношению к этим действительно существующим друг для друга лицам? То есть первая проблема, которая здесь встречается, всем знакома, известна, но только нужно задать этот вопрос, который я задал: кем является автор по отношению к персонажам? И я отвечаю, что таким образом понятый автор не может вместиться в те формы, в которых осуществляется наше жизненное прозаическое существование. Тем не менее он все-таки существует, раз существует текст. Отсюда я делаю вывод…

Статусы существования.

Отсюда я делаю вывод, что наша жизнь встроена, вмещена в какие-то более высокие, более существенные формы, которые осуществляет каждый человек, но только в каком-то ином статусе его существования. Вот таких статусов существования – сверхжизненных – я различаю два: языковой и поэтический. Т.е. автор поэтического произведения существует в Слове. Тогда возникает вопрос…

Акустический образ.

Тогда возникает вопрос: во что превращается высказывание в жизненном, прозаическом контексте, в сфере, которая организована природными закономерностями? Высказывание в этой природной сфере является акустическим образом. Т.е. (я так считаю) мы строим некорректную гипотезу, когда, считаем, что звук ассоциируется со значением, с понятием и таким образом возникает словесный знак. Звук есть не сторона, а есть событие существования автора высказывания, как бы препарируемого природными закономерностями в тело… Звук – это не сторона, не какая-то внешняя телесная оболочка, не материя, которая несет идею, а это есть событие высказывания, преобразованное природными закономерностями в то, что адекватно природным закономерностям, т.е. под событие звучания.

Мифология.

(Теперь я вынужден, вижу такую необходимость, все-таки выдвинуть вот эту некоторым образом мифологическую теорию – для того, чтобы указать место и функцию языка в этом обратном превращении. Мне придется быть таким бюрократическим, что ли, человеком… получается так: А роди В, В роди С и т.д. Слушать это, конечно, скучновато, но это продлится не более 4-х минут). Итак…

Слово и любовь.

Итак… Первичным субъектом бытия является Слово-человечество. Содержанием этого бытия является любовь. Это высшая ценность и, собственно говоря, единственное содержание Слова-человечества. Но это содержание является как бы данным, оно не востребовано, не прошло стадию некоторого рода желанности этого содержания для Слова-человечества. Поэтому мне кажется, что Слово-человечество преобразилось (или преобразило любовь) в нечто другое… я не хочу сказать: в экспериментальных целях – для того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет… а просто для того, чтобы это данное содержание заново получилось или превратилось в востребованное бытие, чтобы каждый момент Слова-человечества востребовался любовью или почувствовал потребность в любви как в необходимой для себя ценности.

Слово и народ.

Слово-человечество превращается в народ, и этот народ становится превращенной формой бытия Слова-человечества, но, таким образом, и содержание, т.е. любовь, тоже осуществляется в превращенной форме. Т.е., с одной стороны, язык-народ является самостоятельным субъектом своего специфического, осуществляемого законами языка существования, но, с другой стороны, в другом отношении, он является превращенной формой бытия Слова-человечества.

(Я говорю о языке-народе: не о каком-то отдельном народе, а о народе как определенном статусе существования. Это бытие порядком ниже, чем бытие Слова-человечества).

В этой ситуации Слово-человечество стремится восстановить свою форму, ту, которую оно утратило, но для этого нужно, чтобы эту потребность почувствовал народ. И под влиянием Слова-человечества как внутренней формы народа, народ приходит в состояние такого типа активности, когда он вырабатывает такие формы существования, которые могут осуществить это обратное превращение в Слово-человечество. Таким образом, язык-народ превращается, с одной стороны, в собственно человека, а с другой стороны, в материю. Т.е. получается два субъекта существования: один – материальный, другой – идеальный, духовный, собственно человек. Т.е. то внутреннее противоречие, в котором пребывает актуально народ, порождает этих двух субъектов антиномического, контрастного существования собственно человека и природы.
Далее происходит следующее…

Воплощение человека.

Далее происходит воплощение собственно человека. Человек воплощает себя… Он может это сделать, только одухотворяя собой материю и позволяя материи материализовать, воплощать, оплощать себя. Вот этот процесс постепенного оприроднивания человека из материальной природы и дает все жизненное и все природное разнообразие и растительного, и животного мира. Все это фиксированные формы постепенного воплощения человека, вплоть до нас с вами… Человек становится природным существом, субъектом жизни. Он рождается, живет, умирает – он поступает так, как поступают все природные существа и испытывает все то, что происходит с природными существами.

Развоплощение человека.

Но он может говорить. Он может высказываться. И когда мы высказываемся, мы уже начинаем этот акт, это событие обратного превращения, о котором я говорил в начале. Вот тогда, я считаю, язык и произошел… Произошла способность человека воображать, воплощать себя. Телесный человек раз-воплощается и становится субъектом языкового бытия. Но поскольку законы языка не существуют в прямой форме (они существуют только в двух превращенных формах – собственно природной и собственно человеческой), то это бытие человека как автора высказывания осуществляется тоже в превращенной форме.

Завершение.

Событие обратного превращения, в сущности, чрезвычайно просто. Оно просто формулируется, и логически, разумно оно вполне понятно. Его трудно исполнить, а понять, что нужно человеку, достаточно просто. Человеку нужно завершить высказывание. Не прервать, а завершить.
Поскольку все наши высказывания инициируются какими-то жизненными целями, жизненными потребностями, мы, собственно говоря, начинаем (и заканчиваем) это событие, ориентируя его на жизненные ценности. Мы чувствуем, что высказывание, когда оно разрешает какой-то жизненный конфликт, то становится для нас уже как бы ненужным… Но это событие (событие высказывания) мы не завершаем; мы его прекращаем, прерываем, заканчиваем, но не завершаем.

Условия завершения.

При каких условиях высказывание может завершиться? При условии, если персонаж нашего высказывания почувствует потребность в таком содержании, которое осуществляется Словом и – для прозаического высказывания – законами языка. Тогда персонаж оказывается в ситуации несоответствия формы его существования (жизненной, или фабульной) и содержания, осуществляемого сверхжизненными законами. И если человек (персонаж нашего высказывания) ощущает, что ему требуется это содержание, эта ценность, и он согласен на то, чтобы изменить статус своего существования, для того чтобы быть адекватным этой ценности, он совершает акт обратного превращения – т.е. то, что нужно.

Но в таком случае он превышает жизненную форму своего существования: он должен не просто дополнить свое жизненное существование какими-то внежизненными формами, а вообще это жизненное существование прервать и превзойти в том смысле, что он не отчасти является сверхжизненным, а отчасти – жизненным, а он полностью является внежизненным – стало быть, он должен умереть.
И вот это согласие принять смерть – причем при полной неизвестности, гарантировано ли сверхжизненное существование или нет (а вдруг Федоров вас обманывает?..), – это ситуация для такого человека, который стремится освоить, присвоить или осуществить эту ценность сверхжизненную, не задаваясь вопросами: а что будет? удастся ли это?.. Для него такие вопросы теряют актуальность. Он просто желает это делать и делает.

Формы завершения.

Слово-человечество, утратив себя как первичное целое, становится субъектом конфликтного существования. Конфликтность его существования выражается архитектонически: оно оформляется, структурируется, и возникают жизненные сферы.

Человек, уже воплощенный человек, осуществляется жизненными закономерностями как превращенными формами целого человека, и, стало быть, тот процесс, о котором я говорил, и есть событие обратного превращения человека в автора.

Модель завершения («Медный всадник»).

Если я возьму такую форму высказывания, как поэтическое высказывание, — как, допустим, высказывание Пушкина «Медный всадник», — герой этого высказывания, Евгений, осуществляется теми же законами, тем словом, в котором существует и Пушкин. Евгений не только сливается с существованием Пушкина-автора, но он выпрямляет это существование, т.е. он оказывается существом более совершенным, более отвечающим требованию, ожиданию Слова-человечества, чем Пушкин. Но Пушкин, поскольку он должен осуществить бытие любящего Евгения, он тем самым корректирует, изменяет и свое собственное существование, и это изменение возвращает ему, художнику, его правильную поэтическую форму, и в этом случае поэтическое произведение завершается.

Когда персонаж, который как бы отчужден, отделен, отторжен от автора, когда он по собственной инициативе, на свой собственный страх и риск изменяет статус собственного существования, и это изменение есть как бы откат к бытию автора – вот это модель того, что должно произойти в мире, что должно произойти со Словом-человечеством.

Проблема высказывания.

(Вот таким образом благополучно поэтически завершив существование Слова-человечества в неистинной форме, я должен сейчас сказать о специфической, специальной проблеме – происхождения языка. Мне придется обращаться к таким понятиям, как «внутренняя форма», «превращенная форма»… Я, конечно, предполагаю знакомство аудитории с этими понятиями, но у меня их употребление несколько специфическое… Я прошу это учесть).

Человек, который осуществляет жизненные закономерности и жизненные формы только отчасти или частично, ищет такие формы (или нуждается в таких формах), которые осуществляли бы его бытие в согласии с идеей человека, с тем, чем он является по существу – не феноменальный человек, а ноуменальный. Вот такой формой (и самой распространенной формой) и является высказывание.
Когда я говорю, что человек воображается в персонажа своего высказывания и становится субъектом языкового бытия, то, стало быть, я предполагаю, что существуют – не в жизни, а в универсуме, в космосе – такие законы, которые способны этого человека (автора высказывания) осуществлять. Это, как я уже говорил, законы языка, согласно которым осуществляется бытие народа. Т.е. внутренней формой существования человека является народ.

Гвоздь проблемы.

(Вот сейчас и начинается, собственно говоря, эта специфическая часть, и я не знаю, справлюсь я с ней или нет…)

Когда человек воображается в персонажа высказывания, то этот персонаж по отношению к нему самому становится тем же самым, чем он (автор высказывания) является по отношению к народу – ну, как бы автору большого высказывания. В таком случае этот автор является внутренней формой по отношению к персонажу высказывания, продолжая оставаться превращенной формой бытия народа.
(Написанное, это усваивается довольно легко. Но если это сказать устно, то, может быть, какой-то смысл ускользает – может быть. Поэтому я повторяю…)

Автор высказывания является внутренней формой персонажа своего высказывания, но он, автор, вместе с тем продолжает оставаться иноформой и превращенной формой бытия народа, и, стало быть, народ является внутренней формой по отношению к нему самому. Но в данном случае, в той ситуации, о которой я говорю, автор осуществляется не производными от законов языка закономерностями, телесными и собственно языковыми, а производящими – т.е. народ осуществляет его бытие, и от этого, поскольку телесный человек становится автором и, значит, становится внутренней формой по отношению к своему персонажу, его собственная внутренняя форма претерпевает изменения; она изменяется…

(Вот тут самое главное, гвоздь всего этого…)

…и это изменение отражается на телесном человеке. И это изменение тоже является телесным. Т.е. изменение языка (законов языка) проявляется в том, что эти законы производятся (или превращаются, преобразуются) в закономерности несколько другого типа… Ну, например: никто из нас не говорит стихами, а Евгений Онегин и Татьяна Ларина, и даже Филиппьевна (няня), говорят стихами. Но это не от их намерения, это такие законы языка, которые обязательны для всех говорящих героев «Евгения Онегина». Т.е. изменились закономерности, и это изменение говорит о том, что изменились законы языка. Вот эта изменившаяся форма и производит такие изменения в природных закономерностях, которые отражаются (еще раз повторяю) на телесном человеке. Это изменение так же телесно, и телесный человек вообще всем своим составом реагирует на это изменение. Здесь не только возникает звук (поскольку звук возникает в результате какой-то… ну, активности языковых связок и т.д.), но изменяется, я повторяю, весь человек: нейроны начинают психовать, волноваться и вообще приходить в состояние активности… Но наиболее резкой, очевидной, фиксируемой формой является звучание. Вот это звучание и является материальной основой, на которой возникает тот самый вербальный язык, о котором я и говорю.

Воображение.

Человек начинает не говорить, он начинает воображать, т.е. начинает как бы изменять свое телесное существование на то существование, которое более адекватно для него как человека. И цель человека именно в этом – не в том, чтобы сказать, не в том, чтобы дать какую-то информацию другому человеку, — а изменить самого себя, т.е. привести себя в состояние, отвечающее идее человека.

Но поскольку законы языка, я повторяю, не существуют в прямой форме (они существуют только в превращенной форме), и воплощенный человек, существующий согласно законам языка, воображается, превращается в какое-то другое существо – в то, что впоследствии получит название персонажа высказывания.

Для того, чтобы заставить, вынудить человека из телесного стать языковым, по-видимому, существуют и какие-то более прозаические причины, и, я думаю, одна из таких причин – необходимость выживания…
Человек – единственное из всех природных существ, которое не удовлетворяется тем, что он есть… У животного существа нет никакой потребности стать каким-то другим существом. У человека – такая потребность есть. Эта потребность оформляется, осуществляется самым различным образом, но наиболее распространенной формой является высказывание. Я предполагаю, что высказывание является одним из средств осуществления потребности человека стать другим существом, не переставая быть при этом самим собой.

Усатый слон.

Допустим: я превращаюсь… ну, в кого бы мне превратиться?.. Я бы хотел превратиться в вепря, но Просцевичус проявил какой-то нездоровый интерес к этому зверю… Ну, допустим, я хочу превратиться в слона. Я человек маленький, у меня комплекс Наполеона, поэтому я хочу быть большим. Вот я и превращаюсь в слона.

Понятно, что я просто воображаю то существо, которое мне знакомо визуально… Я видел, знаю, как выглядит этот слон, и я становлюсь для себя этой фигурой… вот с такими большими усами… т.е. ушами… (Смех). Что при этом происходит со мной? Я же не перестаю быть собой, Федоровым, и не становлюсь слоном. Но я становлюсь субъектом языкового бытия, и те законы, которые осуществляют меня как субъекта этого языкового бытия, — они продуцируют, если прибегнуть к термину Шеллинга, они преобразуются в такие закономерности, которые осуществляют существование слона.

Каким-то образом я знаю во мне эту закономерность, слоновью, она присутствует во мне. Может быть, я ее знаю потому, что во мне, в человеке, отложились все те формы, все те ступени, которые и человек прошел, постепенно воплощаясь. Для меня слон – это как бы исторически пройденный, снятый актуально для меня, человека, этап. Но природа осталась, а во мне остались, так сказать, следы. Т.е. я воображаюсь, воплощаюсь во что-то мне знакомое. Лично я его, слона этого, не знаю, но поскольку я человек, и, стало быть, вообще весь человек, а не только я, как некоторый экземпляр человека, поэтому мне легче – я эту закономерность только как бы привожу в состояние некоторой активности, актуальности.

А если, допустим, я к тому же охотник и этот слон является предметом моего вожделения – мне нужно знать его повадки, закономерности его существования. И я их знаю, но не только потому, что я опытный охотник, а потому, что эта закономерность есть во мне…

Когда я превращался в слона, я не командовал себе: «Я хочу быть слоном». Я ничего такого не сказал. И потребности в слове – в слове «слон» – у меня нет. Я просто воображаю себя в это животное и становлюсь им, этим животным, а сам я есть то, что я есть по отношению к нему.

Побочный эффект.

Что со мной не происходит? Я же говорил, что я не превращаюсь в слона в натуральную величину, и даже в маленького слона я не превращаюсь. Ну, не вздуваюсь и вообще, так сказать, поражая присутствующих масштабностью своего существования, когда я начинаю воображать себя… Я продолжаю оставаться телесным существом. Но это телесное существо, как я уже говорил, начинает звучать. И вот этот звучание – это вовсе не такой комплекс из четырех мной ясно артикулируемых звуков: «С», «Л», «О» и «Н». Ясное дело, что это только как бы… ну, какой-то побочный эффект моего словесного существования. Я еще не говорю, и я еще не испытываю потребности в говорении, в произнесении слов – я еще не знаю, что это такое. Это просто такая реакция мира на мое языковое существование, которая приводит к этому звучанию.

(Я могу для подтверждения… ну, не для подтверждения, а для того, чтобы вы хотя бы заподозрили, что вот то, что я сейчас говорю, это не сплошная глупость, которую я от нечего делать придумал…)

Мы знаем, что был, например, такой – Протей, который мог превращаться в то существо, за которое его принимали… Вот эта способность человека превращаться в каких-то людей, зверей, птиц и т.д. – хотя она приписывается, в общем-то, действию не совсем чистой силы (это, мол, колдовство, чары, морок и т.д.) – эта способность есть, и она была довольно активна в свое время.

Но Слово-человечество не было заинтересовано в том, чтобы человек удовлетворялся только тем, что он может превращаться в разные другие существа. Дело не в том, чтобы становиться другим — орлом, воробьем… луной… Человек – космическое существо, а не какая-нибудь молекула, которая бултыхается на физической поверхности. Дело в том…

Обратная связь.

(Тут я подхожу к самому основному, но вместе с тем и самому сомнительному пункту. И я здесь специально фиксирую ваше внимание, чтобы вы были особенно бдительны и задавали мне потом всякие коварные вопросы. Слабость решения, которое я предлагаю, состоит в его относительной традиционности. Относительная традиционность выражается в такого рода выражениях или словах, как «по мере того как», «постепенно» и т.д. Так вот, по мере того как…).

…по мере того как человек вливался, воплощался, становился все более и более телесным существом, он утрачивал эту способность непосредственного превращения, по необходимости, которую не нужно путать с желанием, прихотью, капризом. И ему для этого дела понадобилась некоторая внешняя опора. И вот этой опорой становится звук.

(Сейчас я создам несколько комическую ситуацию, но в ней есть рациональное зерно, вы его должны почувствовать…).

Допустим: я, как обычно, захотел стать слоном – и у меня ничего не получается. Раз захотел – осечка, другой – осечка… Ну, не выходит ничего. Я начинаю думать: почему? И начинаю обращать внимание на то событие звучания, которым сопровождается мое превращение в слона. Я обращаю внимание на тот звук, который сопровождает обычно вот это событие, которое происходило постоянно благополучно, более или менее. И когда я воспроизвожу эти слова, эти звуки, то со мной происходит то, что раньше происходило, так сказать, беззвучно. Потому что те звуки производились не по моей инициативе, а просто рефлекторно. Возникает обратная связь между звучанием и тем событием воображения, воплощения, которое за ним следует. (Отсюда, кстати говоря, магия слова: все эти магические формулы, волшебные слова, абракадабра и т.д.). И вот такое ассоциирование звука и значения стало основой возникновения языка вербального. И мне кажется, это есть не только материальная основа, материальная база возникновения языка как языка вербального, но происхождение языка было способом как бы достижения такой формы бытия, которая для человека является, по его какому-то внутреннему ощущению, адекватной.

Упущение.

Опять-таки, постепенно мы привыкли к тому, что наша телесная форма является не только принудительно необходимой, наличной, но и как бы естественной формой, которая выражает сущность человека, и человек просто нечто прибавляет к своей телесной сущности, когда он что-то говорит, когда это говорение ставит перед ним какие-то внутренние картины или внутренние понятия, т.е. то, что дарит нам язык сейчас, и только. Но это все пришло постепенно, в течение многих, так сказать, десятков тысяч лет…

(Я сосредоточился на одной стороне – на телесном человеке и упустил из виду целого человека. Но это, по-видимому, упущение не только в этом докладе, но и упущение более принципиальное… Ну, я подумаю еще.).

Хитрость языка.

(Итак, собственно говоря, я уже сказал все… И хотел бы только добавить, что тот язык, на котором мы говорим…).

…тот язык, на котором мы говорим, это язык, который не столько произошел, сколько получился. А произошло – умение… не умение, а вот эта осуществляемая при помощи языка потребность быть другим, потребность быть субъектом языкового бытия. И мудрость, и даже хитрость языка состоит в том, что он, пользуясь множеством наших жизненных ситуаций, жизненных потребностей, актуализирует постоянно в человеке самого себя, т.е. свои законы. Человек нечувствительно для себя самого становится субъектом языкового бытия, языкового существования, и тем самым он обретает, опять-таки нечувствительно для себя, опыт космического существования, т.е. вне- и сверхжизненного. Он становится причастным тем конфликтам, которые не являются жизненными, а которые являются сверхжизненными, и человек, оказывается, знает о космическом, о народном и об общечеловеческом существовании значительно больше, чем сам об этом подозревает – потому что в нем… ну, что-то знает это… А знает это именно языковой статус его бытия, его причастность к народному и к общечеловеческом бытию. Он становится опытным в этом языковом и словесном бытии.

Последний катаклизм.

Вот отсюда, мне кажется, и такие предвидения, которые, собственно говоря, из жизненного опыта не могут следовать: светопреставление, последняя катастрофа, последний катаклизм и т.д. И они, эти последние катаклизмы, человека как-то не особенно пугают. Не потому, что он не особенно верит, что наступит этот последний катаклизм, а он почему-то знает, что этот катаклизм не является чем-то абсолютно окончательным. Это какая-то ситуация, за которой последует нечто. Закончится какая-то форма бытия, но наступит другая форма бытия. И это знание, субъективное, дает просто способность человека говорить, способность высказываться.

Последняя любовь.

И потребность человека в любви – как высшей человеческой ценности – обусловлена именно неудовлетворенностью, отсутствием этой ценности в себе именно как языкового субъекта, или как субъекта, осуществляемого в слове, только в превращенной форме. В жизни мы удовлетворяемся, так сказать, всякого рода паллиативами любви. Но идеальная, собственно человеческая любовь – это превращенная форма бытия, а не нормальное содержание Слова-человечества.

Последний завет.

Но искусство, в том числе, значит, и словесное искусство, это тоже паллиатив. Это только свидетельство, залог, ручательство того, что есть аналогичная форма бытия, но только с другими возможностями. И эстетическое бытие только соотносится с тем бытием, которое способно совершить обратное превращение – не в произведении, а реально, на самом деле. Оно, опять-таки, есть нечто свидетельствующее о том, что есть иная форма существования…

(И вот на этом многозначительном моменте я и заканчиваю).

Страницы: 1 2 3 4 5

Метки: , , , , , , , , , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток