Панич vs Федоров (1997, 1998)

03. 7. 2009  –  В рубриках: Полемика

Два безответных выпада против мэтра…

А.О.Панич:

Философия – это, конечно, любовь к мудрости, — рассуждают, в свою очередь, филологи. – Но что является высшим воплощением мудрости? Конечно, Слово – ибо и «В Начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Иоанн, 1,1). Следовательно, именно фило-логия (как любовь к Слову) является высшей и истинной формой фило-софии (как любви к мудрости). Некоторые филологи идут даже и дальше, объявляя филологию вообще своего рода «наукой наук» — т.е. помещая ее на традиционное место именно философского знания. «Мы исходим из предпосылки о “словесности” как коренном качестве мироздания (Космоса), — утверждает, например, в своей новой книге В.В.Федоров. — Все разнообразие форм существования есть разнообразие проявления упомянутого качества. Слово есть внутренняя форма всех существований. <…> Подобно тому, как Слово – внутренняя форма, например, растительной жизни, так и филология – внутренняя форма биологии – науки, непосредственным предметом которой является растительная жизнь (в частности, конечно) и ее закономерности. Биологическое знание, таким образом, — иноформа филологического, знание природных закономерностей — иноформа знания Слова. Филология – внутренняя форма, единая для всех наук (не исключая и их «царицы» — математики), точнее, всех форм знания вообще» [Федоров В.В. Поэтический мир и творческое бытие. – Донецк, 1994. – С.3-4].

«“В Начале было Слово”, и Слово было человечеством как единым субъектом бытия, — подытоживает свои рассуждения В.В.Федоров. — Затем Слово-человечество преобразовалось в язык-народ. О причинах мы можем только догадываться, основывая наши предположения на характере тех событий, которые описываются в Евангелии» [Там же. – С.18]. Впрочем, в противоположность цитируемому автору, мы не берем на себя смелость судить непосредственно о евангельской цитате и входить таким образом в сферу еще и теологического знания. Более того, мы полагаем, что и В.В.Федоров, очевидно, рассматривая филологию как «внутреннюю форму» в том числе и теологии, приходит в конце концов не только к явной мифологизации всего и вся (в т.ч. жизни, искусства, филологии и проч.), но и к утверждениям, которые были бы признаны ересью с точки зрения любой существующей христианской деноминации*. Однако для нас гораздо более существенен вопрос о том, насколько плодотворным может быть построенное на подобной трактовке Евангелия утверждение филологии в качестве высшей, универсальной и всеобщей «внутренней формы» всякого вообще научного знания.

Позиция В.В.Федорова, при всей ее привлекательности (в первую очередь, конечно, для самих филологов), обладает, на наш взгляд, еще и тем недостатком, что она, по сути, абсолютно недиалогична – как недиалогичен вообще всякий миф, по определению не знающий в действительности ничего, кроме самого себя. Полемизировать с такой филолого-теологической теорией – занятие, с этой точки зрения, абсолютно бессмысленное. Единственно допустимой формой реакции (помимо тотального принятия или тотального же отрицания) здесь может стать лишь попытка так или иначе прокомментировать приведенные рассуждения…
______________

* Так, Христос, с точки зрения В.В.Федорова, был «человеком», «содержанием бытия которого является любовь»; и однако этот «человек» осуществляет «победу над смертью» как «только следствие победы над жизнью» (?!) и «сев одесную своего небесного Отца» «принимает в лоно своего бытия (которое есть любовь) воплощенного человека, т.е. превышает не только природу, но также и противоположную абстракцию — собственно человека» [Там же. – С.26-28]. Как совместить «человека Христа» с «небесным Отцом» и признаваемым, по-видимому, В.В.Федоровым воскресением Христа из мертвых; как сочетать декларируемую В.В.Федоровым победу Христа «над жизнью» с общехристианским утверждением полноты «жизни вечной» — эти вопросы, увы, остаются для нас неразрешимой загадкой.

Опубликовано:
Панич А.О. «Любовь к слову» и «любовь к мудрости» в творческом мышлении Бахтина // Диалог. Карнавал. Хронотоп. – Витебск, 1997. – №3. – С.67-69, 95.

А.О.Панич:

Кажется, единственным исследователем, попытавшимся рассмотреть «Медный всадник» как целое именно в ключе «трансцендентной» проблематики, оказался В.В.Федоров. Его книга, вышедшая ничтожно малым тиражом и ставшая библиографической редкостью даже по месту своего издания (в Донецком государственном университете), предлагает столь оригинальную трактовку пушкинской повести, что на ней стоит остановиться подробнее.

В.В.Федоров рассматривает «Медного всадника» в контексте собственных представлений о природе бытия вообще – для чего в первой части книги им разворачивается целая самобытная история Мироздания. «В Начале было Слово», и Слово было человечеством как единым субъектом бытия, — пишет В.В.Федоров. – Затем Слово-человечество преобразовалось в язык-народ. О причинах мы можем только догадываться, основывая наши предположения на характере тех событий, которые описываются в Евангелии» [Федоров В.В. Поэтический мир и творческое бытие. – Донецк, 1994. – С.18]. Это преобразование «Слова-человечества» в «язык-народ» представляет собой первую «ступень» в трансформации мира. При этом «язык-народ не сменил слово, а стал иноформой его бытия» [Там же. – С.19]. Таким образом, во-первых, Слово как таковое оказывается «первично не только относительно Земли как космического тела, но и всего космического космоса» [Там же. – С.21]; во-вторых же, именно в языке и через язык человек осуществляет себя в наивысшем бытийном статусе. Далее, «язык-народ», в свою очередь, преобразуется «в природу и собственно человека», по отношению к которым «народ» предстает как «творящая форма, возобновляющая их существование» [Там же. – С.22-23]. В результате этой двойной трансформации человек и становится «субъектом жизни, т.е. природной формы бытия» [Там же. – С.23].

Естественно, что следующий вопрос – возможно ли возвращение от этой раздвоенности на «природу» и «собственно человека» к первоначальному всепорождающему единству. Такое возвращение, считает В.В.Федоров, осуществляется… в высказывании, которое по определению «может осуществиться только в сфере, организованной законами языка, т.е. в сфере бытия народа» [Там же. – С.31]. Автор высказывания выступает при этом как демиург, буквально «творящий мир Словом», а «каждый акт высказывания воспроизводит событие преобразования народа (как единого субъекта бытия) в природу и собственно человека» – в результате чего «законы языка как законы бытия автора (…) преобразуются в природные (= сюжетные) и собственно языковые (= фабульные) закономерности, преобразуя автора в сюжетного и фабульного персонажей (…) они же, в свою очередь, определяются относительно автора как иноформы его бытия» [Там же. – С.33].

Наконец, автор поэтического высказывания отличается от автора высказывания вообще (т.е. «прозаического» высказывания) тем, что этот последний «осуществляется законами языка», тогда как «Поэт осуществляется благодатным Словом» [Там же. – С.48]. Таким образом, поэт в этой своеобразной «филологонтологии» оказывается «высшей инстанцией в мироздании: он получает полномочия создавать (пересоздавать) законы языка, быть (в известном смысле) творцом народа» [Там же. – С.49]. Автор прозаического высказывания выступает по отношению к поэту как демиург «второго порядка»: он также творит мир словом, но одновременно и подвергается «воздействию со стороны Слова как своей внутренней формы», а также и оказывает на Слово некое обратное влияние [Там же. – С.49].

Сколь причудливыми ни показались бы эти теоретические построения, однако они позволили В.В.Федорову интересно и неожиданно подойти к интересующему нас пушкинскому тексту (анализу «Медного всадника» полностью посвящена вторая часть книги). В пушкинской повести В.В.Федоров обнаруживает всю ту иерархию и последовательность смены форм словесного бытия, о которой речь шла в теоретическом разделе его работы. Единственным подлинным «персонажем» анализа, с этой точки зрения, оказывается «Пушкин-Поэт», творящий своим поэтическим Словом мир (во всяком случае, мир произведения); однако «его бытие осуществляется опосредованно», так что «опосредствованный» характер получает и весь дальнейший анализ [Там же. – С.52].

Персонажи пушкинской повести, с точки зрения В.В.Федорова, относятся к ее автору так, как вообще соотносится автор «прозаического» высказывания с автором высказывания «поэтического». Поэтому каждый из них, в свою очередь, не только творим пушкинским Словом, но и словом творит, т.е. именно в акте говорения изменяет «состояние мира». Так, Петр изменяет состояние мира своим высказыванием «Отсель грозить мы будем шведу <…> Все флаги в гости будут к нам, И запируем на просторе» [Там же. – С.54]. Петром, как автором высказывания, создается особый «сюжетный персонаж»: город, который существует согласно особым, не природным, а «государственным» закономерностям. В результате в месте, подвергнутом преобразованию, природная жизнь уступает место жизни «государственно-природной».

В свою очередь, творит Словом мир и пушкинский Евгений, появление которого в повести также начинается с развернутого высказывания. Однако его высказыванием творится иной, собственно природный мир, мир «родовой жизни», который связывает с миром государственным разве только «местечко», о котором мечтает Евгений. Таким образом, в повести разворачивается противостояние «государственно-природной» и «природно-государственной» жизни как двух различных модусов «языкового бытия». И если порождением «языкового бытия» Петра является созданный им город, то порождением и «первым деянием» Евгения как «субъекта языкового бытия» является наводнение, или «бунт» Невы [Там же. – С.66]. В результате «Петрополь-Нева» превращается в «Неву-Петрополь». Однако у этого «злого бедствия» есть и положительная цель, и она становится очевидной, если вспомнить, что содержанием высказывания Евгения является любовь, которая выступает вообще высшей силой, бытующей в Слове. Поэтому Евгений, как автор высказывания, не только обращает Петра в себя, но и становится, в итоге, субъектом поэтического бытия, «совпадая, таким образом, с Пушкиным-автором. В точке этого совпадения поэма завершается» [Там же. — С.76]. «Источник жизни» — Евгений — «зарыт в бесплодную почву, что совершенно исключает возрождение». Однако оно и «не нужно»: с появлением на свет пушкинской поэмы «произошло окончательное жизненное событие, цель жизни достигнута, и ее дление утрачивает смысл» [Там же. – С.87].

При том, что эта трактовка в целом кажется нам не только весьма фантастичной, но и очень далекой по духу от собственно пушкинского творчества, у нее есть и ряд несомненных достоинств. Одним из них является тезис о том, что пушкинский Петр (в отличие, на наш взгляд, от Евгения) действительно «творит мир словом» — или, во всяком случае, претендует во Вступлении к повести на акт такого творения. Соображения на этот счет В.В.Федорова мы могли бы подкрепить еще одним фактом, который известен всем пушкиноведам, но при этом до сих пор ещё не оценен ими как значимый: именно, тем, что во Вступлении Петр дважды обозначается у Пушкина местоимением «Он» с большой буквы.

Этот, в общем-то, беспрецедентный случай представляет собой несомненное кощунство с точки зрения не только христианской веры, но и христианской культуры – поскольку во всех текстах, созданных в русле этой культурной традиции, употребление местоимения третьего лица с большой буквы допустимо лишь по отношению к одному Лицу, Единому в Трех Лицах. По отношению к человеку такое словоупотребление, в нормальной ситуации, совершенно неприемлемо. В пушкинском же тексте дважды употребленное повествователем «Он» для обозначения Петра не может не привести нас к выводу, аналогичному тому, к которому (хотя и по другим причинам) пришел В.В.Федоров: Петр у Пушкина претендует не более и не менее чем на повторный акт сотворения мира, т.е. стремится выступить, в своей «земной» ситуации, в роли самого Бога, «Творца неба и земли». Именно поэтому картина, описанная в первых строках пушкинского Вступления, поразительно напоминает… описанный в Библии акт сотворения мира! Скажем точнее: основание Петром города как бы «воспроизводит» ситуацию первых трех дней творения, когда Бог отделяет свет от тьмы, твердь от воды и создает сушу.

Опубликовано:
Панич А.О. «Медный всадник» А.С.Пушкина: от мифа к вымыслу. – Д., 1998. – С.7-11.

Метки: , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток