ПАНИЧ,
или
ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ СКЕПСИС

Планета Земля, освещенная то с одной, то с другой стороны, напоминающая то большое яблоко,
то мозг с правым и левым полушариями, то символ вечной двойственности – инь-ян.
Ноосфера, принявшая вид интернет-сети, напоминающая паутину, в которую попалась планета Земля.

А.К. (10.X.1999):

Ну, здравствуй.
Метафоры, говорят, имеют тенденцию к деметафоризации. Похоже, так оно и есть, поскольку сейчас ты уже не только фигуральный, но и в самом прямом и буквальном смысле – мой антипод. Такое наше соположение меня, признаюсь, чрезвычайно занимает, и я раздумываю, как бы этим иррациональнее воспользоваться.
Для начала решил просто, потупившись в землю, тихо спросить: ну как ты там, белокнижник?
Потом, вздохнув: как видится тебе оттудова наша alma? из прекрасного ли далека она тебе видится или из не очень? получается ли диалог культур или агональствуют канальи? или агонизируют?..
Наконец, чего уж там, спрошу напрямик: Америка – она, конечно, Америка, блум ее пол де ман, но что же все ж таки круче: целостность али деконструкция?
Спрашиваю с умыслом, ибо собирается очередной сборник «Донецкой филологической школы», и твои «письма издалека» весьма оказались бы в жанре.
Пиши. Жду. Твой – А.К.

А.П. (29.X.1999):

Ну, здравствуй и ты, чернокнижник!
Долго тебе не писал, потому что тебе ведь просто так не напишешь – немедленно вставишь мое лыко в какую-нибудь свою строку или пропечатаешь где…
Обитаю я тут неплохо; не жалею, что приехал, и не жалею, что уеду. Побывать интересно, а жить тут не хочется, по многим причинам. Кожей чувствую, насколько это другая культура, другая система межличностных отношений на работе и вне работы… Русскому или хохлу тут, чтобы выжить, нужно таки да стать американцем, т.е. глубоко и искренне переродиться внутренне или же устроить себе мини-русский оазис с гарантированно маргинальным уровнем и духовного и материального существования (я видел оба варианта).
Люди здесь в основном очень приветливые, ничего не скажешь… но чего-то, по нашим меркам, избыточно много, а чего-то нет совсем, какой-то нотки в отношениях, без которой славянскому человеку жить совсем плохо. На работе здесь все более или менее «дружно вместе», а после работы — «чем одиночее, тем лучше» — сами от этого страдают (иногда), но сами же вновь и вновь к этому стремятся (всегда), не исключая и внутрисемейных отношений. Тут особенно плохо от кого-нибудь зависеть… вот и хочется абсолютной, сколько возможно, «независимости», даже ценой полного стопроцентного одиночества. Так что у нас главная проблема – как бы хорошо размежеваться (от СНГ до очереди за колбасой), а тут – как бы хоть с кем-то хоть для чего-то объединиться – только, не дай Бог, не ценой даже минимальной потери изначальной независимости! Звучит это, разумеется, как задача на «квадратуру круга», и так оно, конечно, и есть – но можно подумать, у нас что-то устроено рациональнее…
Alma наша отсюда смотрится вполне пристойно. Систему образования здешнюю – именно как систему – я оцениваю еще хуже, чем нашу стандартную государственную, так что в родном ДонГИ в этом плане на несколько порядков интереснее. Американцам только такая и подходит, это точно; а мне в системном плане оказалось здесь поучиться и вовсе нечему. Уровень преподавания – в целом вполне сопоставимый; дурак и здесь дурак, сухарь и здесь сухарь, а умный мужик – или умная дама – также и здесь своей ценности не теряет. И процентное соотношение примерно такое же, как у нас.
Диалог культур – с кем получается, а с кем нет; очень разный народ. Есть люди максимально ко всему открытые, в том числе и к моим критическим репликам по разным здешним поводам; есть и абсолютно закрытые – и в их числе, например, организаторы конференции «Is there an Orthodox Civilization?», которую я недавно посетил в Колумбийском университете. Удручило меня не то, что таки да «есть» — это как бы и не проблема – а то, что таки да «Orthodox», и все сомнения по этому поводу организаторами просто игнорировались. Такой себе просвещенный мрак по-американски, с легким славянским акцентом. Докладчиками, кстати, были в основном здешние хохлы и русские, в т.ч. духовные особы (сделал опечатку — «духовные особи»), руководители Canadian Insititute of Ukrainian Studies, Гарвардского института украинистики и проч. Все равно мрак, хотя и довольно цивилизованный по форме своего выражения (я бы не сказал «культурный», потому что это слово тут вообще не в моде, чем подтверждаются – по крайней мере на первый взгляд – самые махровые наши «антизападные» штампы, идущие от западного же Шпенглера).
О целостности и деконструкции – а прах его знает! Спроси чего попроще. Тем более что чем уж я тут НЕ занимаюсь, так это теорией литературы. Ее только не хватало. Кстати, ее тут, собственно, и нет, по крайней мере в моем университете. Тут Cultural Studies любопытные, да философы весьма интересные (не все, конечно), да плюс я все ж таки здесь преподаю, на паях с моим профессором, «Organization and Govenrance in Higner Education», и с ним же веду два семинара для студентов-докторантов его кафедры (дисеры по вопросам теории и истории образования, в основном с социологическим уклоном). «Полна коробочка», или, как говорят американцы, «full basket» — что, в принципе, одно и то же.
Насчет очередной «Школы…» — а не напишешь ли, друже, в деталях, что это будет и об чем? Тогда и мои «письма из далека», глядишь, оказались бы больше в тему…
Пиши, пожалуйста; не обещаю, что моментально, но ОБЯЗАТЕЛЬНО отвечу. Уж антипода-то не уважить!..
А новых «черных» (не синих) книг уважаемый чернокнижник не планирует?
В общем, пиши, не пропадай там, на той стороне.
Твой любящий антипод – А.П.

А.К. (5.XI.1999):

Привет, дорогой. За письмо спасибо тебе, но не очень большое, умеренное. Ожидал чего-то такого-этакого, в твоем духе: концептуального, острого, с разными специями-приправами. На дуэлях ты другой. Словом, привычного “панического” ужаса (я хотел сказать — “дискурса”) я не испытал. Наверное, это усталость. И от впечатлений, и от неизбежности делиться этими впечатлениями. Я понимаю.
А может, правы патриоты, когда говорят, что человек может полноценно жить только на своей почве – там, куда внедрил его Господь? Может быть, полая донецкая земля – это та единственная земля, где только и можем пускать корни ты, я, все наши?
Или соль не в земле, а в языке? Эмиграция – это же филологический эксперимент, опыт над языковым сознанием человека (а есть иное?). Отсюда, из Донецка, видится, что Америка – Вавилон. Смешение дискурсов, которое утверждается как норма современного сознания. Де-кон-струк-ция. Боа-кон-стрик-ция.
Из статьи В.В.Федорова: «Русский человек, говорящий по-английски, оказывается точкой конфликта между русским и английским народами. Русский не может продолжать оставаться русским, поскольку его авторское бытие осуществляют законы английского языка. Эти законы постепенно ассимилируют его как продукт природных закономерностей, производных от законов русского языка».
Так видится из Донецка. А что видят и чувствуют те, кто вовлеклись в этот эксперимент, эмигранты, эмигранты-филологи?
По моим расспросам и запросам ты уже догадался, какова любимая мысль 3-го выпуска: рефлективный традиционализм как стадия существования школы; школа в свете рефлексий – чужих и своих. Вот я тебя и побуждаю, ибо у тебя сейчас интересное положение – «свое-чужое». Я ведь о многом не прошу: сфокусируй Америку, фромм ее хорни салливан, на себя – и спроецируй на Донецк. И все будут тебе безмерно благодарны, особенно Америка.
Жду. Жму.
Твой А.

А.П. (12.XI.1999):

Здравствуй, родной.
Пишу тебе с планеты Кин-дза-дза о своем киндзадзинском житье-бытье. Какое житье – такие и письма, поэтому боюсь, что и это послание тебя сильно разочарует. Никаких «дуэлей» здесь у меня не происходит, да и дома в последнее время мне эти дуэли – если ты заметил – уже порядком поднадоели. Не хочется больше размахивать картонными мечами на потеху почтенной публике, когда столько еще хочется сделать, а времени как не было, так и нету (или, по крайней мере, всегда не хватает). Добро бы от этого дуэльства был какой-то прогресс, что ли, или какая-то взаимная подвижка мнений на пользу общего понимания общего дела; а у нас что до, что после, каждый остается при своих; в такой ситуации раз сказал – и баста, дальше уже неинтересно, все превращается в спор ради спора (имею в виду последние филфаковские дискуссии, в частности – о книжице В.В.Ф.). Вот на заседаниях моей кафедры в институте спорить пока интересно, так как там действительно идет «притирка» мнений, и после трехчасовой дискуссии (например, о сущности культуры Просвещения) что-то действительно меняется – и в моей голове (это точно), и, возможно, также и у других. Есть практический outcome. А мы-то с тобой что хотим вместе понять? Тебе специй подавай, а я в твоих посланиях пока мяса не вижу, или даже намека на оное мясо…
Может быть, ты отчасти и прав, что это «усталость и от впечатлений, и от неизбежности делиться этими впечатлениями». Не знаю. Делюсь я, во всяком случае, не по неизбежности, а когда есть чем поделиться; особой «усталости» от впечатлений я тоже не испытываю, так как я тут все же не на экскурсии и собственно «новых впечатлений» у меня за последние пару месяцев не так уж и много. Из недели в неделю живу привычным уже кругом: лекции – книги – текущие дела и контакты – подготовка к конференциям – и проч., и проч. В Нью-Йорк, до которого рукой подать, выбираюсь не чаще двух-трех раз в месяц. И то некогда. Да и в Нью-Йорке – ну что? ну Metropolitan Museum с большим количеством хороших картин; ну хорошие книжные магазины; ну вот Halloween Parade с приятелем посмотрели, посмеялись; и пока все, в общем-то. А о Колумбийском университете я уже писал. Интересно, но не удивительно. Кстати, возможно, это я как раз от Нью-Йорка и заразился – ибо жители этого «большого яблока» славятся на весь мир именно своим умением ничему и никогда не удивляться, хоть Кинг-Конга им живого на улицы выпусти. Они уже «все» видели; хотя что из этого «всего» они поняли – это уже другой вопрос. Кто что. «Скопом» тут судить невозможно по определению.
Так что на твой гурманский вопрос – «чем удивлять будешь?» – в смысле дискурса – честно отвечаю: ничем. «Дискурса не будет» — перефразируя любимую присказку отечественных киномехаников. Так что можешь за это письмо не благодарить меня вовсе.
Вавилон тут, конечно, Вавилон, что и говорить. За обедом в преподавательской luncheon room, к примеру сказать, можно встретить кого угодно: американцев во втором-шестом поколении (с «корнями» из Италии, Словакии, Германии, Бразилии, Украины, Кубы, и проч. и проч.), а кроме того – новоприбывших (временно или на ПМЖ) корейцев, русских, пуэрто- и костариканцев, алжирцев, разного рода африканцев – и несть им всем числа! А «общий язык» у всех английский, отчего, кстати, с английским языком происходят такие странные трансформации, которые русскому пока и не снились. (Я имею в виду параллельное преобразование во многих направлениях одновременно «на стыке» с языковыми сознаниями практически всех народов мира; здешние лингвисто-культурологи об этом много пишут, только читать мне их некогда, у меня тут гора философской литературы непрочитанной дожидается).
И тем не менее какого-то вавилонского «смешения дискурсов» я не вижу и не чувствую, так что приведенная тобой цитата из статьи В.В.Федорова мне по-прежнему кажется (как и казалась в Донецке) высосанной из профессорского пальца (да не обидится на меня В.В.!). Впрочем, это мое частное мнение; я, как уже сказал, ни в какие дуэли ввязываться не собираюсь, просто отвечаю на твое письмо и не более того.
Я вообще не сторонник культурно-языкового «вычитания», предпочитаю такие более приятные действия, как умножение или, в крайнем случае, сложение. Поэтому, когда я беседую с южнокорейцами об американской и дальневосточной культуре по-английски, а потом пересказываю и продолжаю этот разговор с приятелем-химиком по-русски (тут преподает один эмигрант, из Сибири), я не чувствую никакого «разрыва» и «конфликта». Я ищу общий язык. И чем больше «живых» языков я знаю, тем больше у меня возможностей это общий язык находить – и в лингвистическом, и в этическом, и в каком угодно еще плане.
Когда мне тут, по ходу беседы, например, с моим профессором, на ум приходит русское или украинское выражение, которое не имеет аналога в английском языке, я или подбираю близкий эквивалент, или честно даю описание «по корням», пытаясь дать собеседнику представление, чт? это слово в русском контексте может значить (так, например, я «переводил» ему слово «самодостаточный» — попробуй, найди его в русско-английском словаре!). Ну и что из этого? Я и раньше говорил сам себе, что изучение языка начинается с «умения переводить» – только начинается! – но настоящее чувство языка приходит вместе с радостным ощущением непереводимости (впервые эту идею, теоретически совершенно банальную, я изрек в 1994 году и, кстати, по-английски, беседуя с одним американцем на конференции в Форосе). Действительно, то, как я могу выразить мысль по-украински, никогда не совпадет на 100% с аналогичным моим же выражением по-русски или по-английски. Но где здесь конфликт?! Наоборот, извини за очередную банальность, я постоянно чувствую правоту некоего филолога (забыл, кого именно), сказавшего, что «сколько языков ты знаешь – столько раз ты и человек». Я бы вывел отсюда и обратную закономерность: сколько языков ты НЕ знаешь – столько раз ты НЕ человек, — так что объем нашей языковой «не-человечности» в любом случае во много раз превышает объем нашей состоявшейся языковой «человечности». Вот сознавать бы это с приличествующим случаю смирением, и можно уже не выпендриваться.
Между прочим, интересно было бы знать, на скольких языках говорит и/или читает процитированный тобою маститый филолог, — т.е. какая у него база личного опыта для подобных обобщений. (И с другой стороны – интересно, что бы по поводу этих умствований сказал Е.И.Царенко, который, по слухам, знает что-то более 70 языков – в активе или в пассиве). По крайней мере мне, с моими тремя языками в активе и еще семью-восемью в пассиве (на уровне чтения со словарем или без), разговоры о «природных закономерностях, производимых от законов языка», кажутся… даже не просто чепухой, а такой уже скучной и давно надоевшей чепухой, о которой даже и рассуждать не хочется. И не стал бы; но только вот ты написал, и тебе поэтому отвечаю.
Кстати, гордая фраза о том, что так, мол, «видится из Донецка» тоже прозвучала для меня… как-то немножко странно. А я, когда был в Донецке, что, рыжим был, что ли? – ведь подобных теорий я и раньше не разделял, и Америка меня в этом плане как раз ни чуточки не изменила. Понимать я эту культуру стал, кажется, чуть лучше, это да; а чтобы английский язык – или, что было бы правдоподобнее, американская культурная среда – сделали из меня «нового человека», притом еще и «нерусского» – это уж дудки. Так что, когда я прочитал эти твои пламенные строки, реакция моя была как в анекдоте: «А якщо ти хохол, то я тодi хто?!».
Кстати, о хохлах: по приведенной тобой цитате – что там далеко ходить? – получается, что неестественно («неприродно», или «иноприродно») русскому человеку говорить также и по-украински, и вообще на любом другом языке, кроме своего «родного». Так как же мне, бедному, теперь быть с моим же украинским? А какому-нибудь жителю Полтавщины, выросшему в украиноговорящей семье – с его русским? Это что же, билингвизм как форма вечного «конфликта между русским и украинским народами»?!
А по мне, я есть я – и нахожу я себя как в «межъязыковом», так и в «межэтническом», так и в «межкультурном» пространстве; у меня, как у культуры по Бахтину, нет своей территории, окромя границ. Это взаправду. Я и русский (это, разумеется, мой основной язык общения и наукописания), но я же и украинец, и еврей (хоть и без языка – кстати, опять же какого?), и поляк (чуть-чуть с языком), и «европеец» (с разговорным английским, фрагментами французского и итальянского, словацкого и болгарского etc.), а теперь, пожалуй, немножко также и американец; но все это – я, и я один, меня не много и имя мне не легион. И не надо меня никому делить на этно-национально-языковые квартиры и «дискурсы»; я все равно никому «не дамся» и делить себя не позволю.
Так и попрошу написать на моей могиле: Федоров, мол, ловил меня, но не поймал…
Или вместо Федорова лучше поставить Кораблева? Я имею в виду не «вообще», а на моей надмогильной надписи. Это я еще подумаю.
И учти, это не Америка меня таким сделала: все, что я сейчас пишу, я бы тебе и в Донецке сказал, еще задолго до своего сюда отъезда.
А вот еще интересный вопрос на засыпку. Допустим, русский язык – язык «русского народа» (хотя что это такое – еще тоже большой вопрос). А как насчет испанского и португальского в Южной Америке – это какого же «народа» языки? А как насчет английского в Австралии, США и Канаде? А французского в Канаде и в Алжире или Марокко? И т.д., и т.п. Так что сыпется эта теория, тобой цитированная, при первом же столкновении с реальностью за пределами 34-й аудитории на родном филфаке…
Одного не могу понять: тебе-то что в ней? Или ты эту муть нарочно процитировал, чтобы меня «подразнить» и раскрутить на письмо со «специями-приправами»? Так не надо; и в Донецке и тут есть масса книжек и статей даже поинтереснее, чем писания искренне уважаемого мною В.В.Ф., о которых мы уже так много переговорили раньше. Что же толку вновь жевать то же мочало?
Больше на сию тему писать не буду, извини. Неинтересно и времени жалко.
Насчет же идеи «сфокусировать Америку» и «спроецировать ее на Донецк» – а не многого ли ты, брат, ожидаешь? (Вообще, не только от меня.) Америка – поминая любимую тобой Новеллу Матвееву – «слишком уж большая», чтобы ее так-таки «уловить» и «спроецировать». Жизни на это не хватит, а не только одного года – если, конечно, нет охоты подменить ту Америку, которая есть, наспех составленным и удобным для пользования мифом. Так что и тут «фокус» не удастся. Не буду я Америку фокусировать; оставлю это занятие тому чеховскому унтеру, который во время ?но уже издал книжицу о существующих способах «уловлять Вселенную». Хочешь к нему присоединиться и помечтать за компанию о превращении Донецка в Супер-Васюки и далее в Нью-Москву – что ж, вольному воля! а продолжение этой пословицы ты и сам знаешь.
Ну и последнее. Положение «свое-чужое» действительно у меня интересное. Но если ты думаешь, что я в это положение попал только пересекши географическую и политическую границу – не то Украины, не то Соединенных Штатов – то ты глубоко ошибаешься. Я в этом положении живу столько, сколько вообще живу; и лишь все более и более сознательно. Что, собственно, в моей жизни изменилось? Больше стало англоязычного общения (которое в небольших дозах и в Донецке было); появился доступ ко многим книгам, к которым раньше доступа не было (хотя какие-то книги, в т.ч. английские, я и в Донецке читал); расширился опыт жизни в другой культурной среде (отличающейся от виденного мною раньше, разумеется, более сильно, чем, например, львовская среда отличается от донецкой, а киевская от московской). А с другой стороны, круг донецкого общения и тут в очень даже значительной степени остается при мне – слава Интернету! Стало быть, какой-то абсолютной «перемены среды» не наблюдается. Кроме того, и тут для меня, слава Богу, все не абсолютно чужое, люди как люди, не монстры какие-нибудь, и понимание с ними найти вполне даже можно; а с другой стороны, опять же, и «дома» все было и есть не настолько «свое», чтобы я в нем растворился совершенно без остатка и без осадка. Поэтому что вот, дескать, было «свое», а стало «чужое» (или «свое-чужое») – это совершенно никак не катит в моей ситуации, ты уж прости за разочарование.
Все, что я читал и видел, все, чем я жил и живу – все это для меня в большей или меньшей степени «свое»; «все – и ничто в особенности», если уж выражаться языком возвышенным и классическим. И людей, чувствующих примерно то же, что и я, я в своей жизни иногда встречал, в том числе уже и тут, причем люди эти вовсе даже нерусские и по-русски даже вовсе не говорящие, не знающие ни Пушкина, ни Гоголя, ни Белинского, ни, разумеется, того, что второй и третий из них в свое время наговорили о первом (тоже хороший себе кусочек национальной мифологии!).
Так, например, после описанной мною конференции в Колумбийском университете я уже «в кулуарах» нашел полного единомышленника, с которым мы на пару отвели душу по поводу царившей на этом сборище ортодоксии. И оказался им… некий житель Нью-Йорка, кажется писатель, по крайней мере никакой не культуролог и не преподаватель университета, к русской культуре никакого отношения не имеющий, а просто приятный человек, с которым мы сошлись во мнениях совершенно естественным образом. А из того, что я во время конференции в мыслях своих негодовал в основном по-русски (отчасти и непосредственно по-английски), в перерыве беседовал с профессором из Гарварда по-украински, а с этим американцем те же мысли пытался изложить уже исключительно по-английски, ровным счетом ничего не следует, кроме моего особого удовольствия от «переключения» с языка на язык и от сознания того, что уже и по-английски, без словаря и переводчика, я могу худо-бедно, но все-таки поддерживать беседу час и более.
Вот такие дела; извини, если не удивил; впрочем, я и не пытался.
Сказанное, конечно, не означает, что у меня нет на донецкой земле «корней», и я себе живу, в собственном представлении, чисто как степное перекати-поле. Корни, разумеется, есть; но эти корни для меня – не «земля» (в мистическом понимании) и не «язык» (какой, вернее — который?), а те конкретные люди, с которыми мне посчастливилось жить и работать. Плюс – действительно специфическая культурная среда, но специфическая и ценная для меня (на фоне львовской, киевской или московской) именно своей «межкультурностью» (а не якобы «пустотой» и не мифической «природностью» какого бы то ни было свойства).
Действительно, Донецк для меня – это своего рода «нейтральная полоса» в межкультурном пространстве, отчего мне в нашем городе и уютнее существовать, чем в других посещаемых мною городах СНГ. Что, опять же, банально и исторически точно подтверждается историей заселения Донецкого края. Такая себе Америка в скифских степях. Серьезно: ты никогда не задумывался, что история заселения Донбасса развивалась и исторически параллельно освоению американского дикого Запада, и даже в чем-то по схожему сценарию (хотя и гораздо более бескровно и бесшумно)?
Так что с моей хохмой типа «и русский, и хохол, и еврей, и поляк» мне в Донецке выживать действительно комфортнее, чем было бы в Киеве (где уже преподают исключительно по-украински) или в Москве (где, наоборот, всё украинское в себе пришлось бы загнать на уровень глубоко маргинальный). И там и там, на мой вкус, среда слишком уже стала монокультурная. Естественно, я не об иностранцах и не о «нац. меньшинствах» – их-то как раз в обеих столицах навалом – а об общей культурной тенденции, которую чувствуешь и там и там, как только попадаешь на людей, вообще к подобным вопросам небезразличных. Там уже слишком ясно, кто большинство, а кто – меньшинство, в своем, так сказать, «меньшинском» праве. А у нас пока полный «сюрпляс» — чего, собственно, мне как раз и надо. Это и дает мне максимальную свободу культурного выбора и культурного маневра.
Если это – ответ, то хорошо; если нет – то не знаю, что тебе и сказать (по поводу «полой донецкой земли» и прочих литературных красивостей)…
На сем ставлю точку.
Пиши.
Твой скучный антипод –
А.

P.S. Дописываю на следующий вечер. Только что вернулся из Колумбийского университета, где слушал речь, которую толкал (вернее, «гнал») Никита Михалков. По форме, понимаешь, дискурс дискурсом; остреньких специй хоть отбавляй, аж переводчик замучился (речь толкалась по-русски, и после каждой забористой фразы аудитория с восторгом ожидала очередных переводческих мучений – как-то он на этот раз вывернется? – а народ сидел в основном говорящий одинаково свободно по-английски и по-русски, так что качество перевода мог оценивать в полной мере). А вот по сути – туфта туфтой, матрешка для западного толстосума (чтобы денег дали), только на этот раз с псевдореалистическим уклоном. Вот еще один для меня повод закончить тем, с чего начал: не crazy я от «остренького» дискурса, ох не crazy; и чем дальше, тем меньше. Я с некоторых пор и в кулинарии предпочитаю мяса побольше, а специй поменьше, только необходимый минимум; видимо, и в филологических вкусах проявляется что-то подобное. А что ты хочешь? le style, s’est un homme…

P.P.S. Написавши предыдущий абзац, сообразил, что мой уважаемый собеседник мяса не ест вообще (если, конечно, не переменил своих морально-гастрономических пристрастий). Ну так что ты там ешь со специями? Может, все-таки найдем сперва общее блюдо (аллах с тобой, пусть даже и вегетарианское), чтобы потом уже беседовать о приправах? Потому что пока я только и делаю, что отвечаю на твои вопросы, как могу, в зависимости от того, как ты их ставишь. Отсюда мораль: неча, родной, на зеркало пенять. Ставь вопросы дальше – я дальше и отвечу.
Еще раз твой –
А.

А.К. (6.XII.1999):

Юпитер, ты сердишься? Не сердись. Ты прав: я действительно тебя немного поддразнивал, но ведь зато какой роскошный ответ выдразнил! Спасибо преогромнейшее.
Но в присланной тобой бочке натурпродукта все же чувствуется привкус нефти. О нем и хочу поговорить. Ты сердишься – а это уровень человеческих («слишком человеческих») разборок. Что простительно быку, непростительно тебе, олимпийцу. Или я ошибаюсь в дефинициях? Я допускаю, что может быть «священный гнев», когда оскорблена истина – хотя и в этом случае, как мне представляется, раздражение означает недостаточность олимпийства, или, скажу иначе, философской атараксии, необходимой для адекватного восприятия той же истины. Существует, по-видимому, и обратная зависимость: знание истины предопределяет олимпийское спокойствие.
(Трижды употребил слово «истина» – больше не буду. Сознаю несовременность подобного словоупотребления и не хочу тебя без нужды раздражать. Но искать синонимы или эвфемизмы к давноизвестному, как это делается повсеместно, тоже не хочу.)
Продолжая кулинарную терминологию, охотно сравню речевые дискурсы с тремя типами пищи: саттва – легкая, просветляющая (фрукты, овощи); раджас – острая, раздражающая (перец и проч.); тамас – тяжелая, мертвящая (мясо). Так что если ты не обнаружил в моем послании «мяса», то это меня не может не радовать. Надеюсь, его и не будет.
О Федорове, так и быть, помолчим. Но, помолчав, должен признать, что ты абсолютно почувствовал возможности жанра: и я, получив – и оценив – твой пас, подошел-таки к Евгению Ивановичу Царенко с вопросом, что он думает насчет конфликтности языков. Конечно, он ничего об этом не думает – для него, как мне показалось, такой проблемы нет. Связь языка и культуры? Пожалуй, существует, но не прямая: изучая язык, приходится знакомиться и с культурой – это естественно. Связь языка и ментальности? Да, возможно: вот как-то увлекся он венгерским языком – и вдруг почувствовал себя мадьяром. А конфликтуют, считает Е.И., не языки, а люди. Например, сербы с хорватами, чьи языки если и различаются, то не более, чем как английский и американский. Недавно в разговоре с одним боснийцем он спросил, на каком языке они сейчас говорят, и тот со вздохом ответил: «На сербохорватском». И добавил: «Но мы работаем» – в смысле: работаем над созданием своего (то бишь боснийского) языка, вводя в него арабские слова и конструкции. Религиозная принадлежность, по мнению Е.И., является более определяющей, чем языковая. Предвосхищая мой вопрос о количестве языков, которыми он владеет, повторил (как и двадцать пять лет назад), что знает только один язык – соседнего с Украиной государства.
Непонятно, отчего фраза «видится из Донецка» тебе показалась «гордой» и тем более «пламенной»? Обычная фраза, констатирующая мое нынешнее местопребывание. От которого я отнюдь не в экстазе. От которого у меня, так сказать, иронический пафос. А что делать? Есть земля, из которой мы растем, и есть небо, к которому мы поднимаемся. Мои «черные» книжки – о подземельях нашего сознания («подсознания»), но и мои «голубые» книжки – тоже не о небесах, а о земле, о той почве, на которой росли и ты, и я. Просто хотелось покопаться – нет ли здесь каких-то закономерностей (залежей, пластов). Чую, что есть. Впрочем, тебе лучше знать – ты эти метафоры чувствовал на собственных ладонях.
А «полая донецкая земля» – это моя попытка прописать в Донецке Томаса Стернзовича Элиота. Это не апофеоз беспочвенности, а скорее всхлип – опять же, элиотовски-эсхатологический. У нас нет истории, нет культуры, а теперь нет и отечества. У нас нет Европы, которую могут похитить. У нас нет даже развалин, чтобы доказать, что мы были здесь. У нас есть только мы – сейчас. Из подобных ощущений, если они достаточно экзистенциальны, возможно, и возникают новые культуры и культы…
Насчет исторических аналогий – у меня сомнений нет. Скажу больше: похожесть американской и донецкой истории, полагаю, может служить основанием для провозглашения Донбасса 51-м штатом Америки и переименования Донецка в Хьюстон (ну, пусть Нью-Хьюстон) – по имени его основателя (Hughes?).
А Федорова не трогай. Ведь он же гений. Как ты да я. Ну что, брат, за искренний союз?
Ку.

А.П. (17.II.2000):

Ку-у-у!
Ты уж, думаю, и не ждал, что я откликнусь. Ан поди ж ты!
Отозвался бы и раньше, но не мог, честное слово. С середины декабря по настоящее время вздохнуть было абслютно некогда: подготовка к конференции и конференция в конце декабря в Чикаго (славистика) – вернувшись, на следующий же день слег с гриппом – оклемавшись (и то не до конца), умотал на организационную конференцию своей программы в Вашингтон – вернулся, подготовился недельку, и улетел на конференцию в Майами (на этот раз культурологическую) – и вот сейчас готовлюсь к очередной, компаративистской, на которую еду в будущий четверг, но доклад уже почти написан и можно чуть передохнуть.
Вот и пишу.
Насчет «олимпийца», думаю, ты и правда «ошибаешься в дефинициях». Никакой я не олимпиец и не гений, просто себе человек, и истиной я никакой не владею; мне, по малому моему разумению, кажется, что истину можно только искать, а кто ее знает или же ею владеет – тот либо святой, либо дурак. (Впрочем, в случае со святым нужно еще разобраться, кто, собственно, кем владеет и кто кого «знает».) Я же ни то ни другое, а где-то посередке (правда, искренне надеюсь, что эта середка определяется НЕ по принципу «полудурак-полусвятой»). Так что и «олимпийское спокойствие» мне тоже, видимо, не грозит (или, наоборот, «не светит»).
Есть, правда, другой род спокойствия, который мне ближе. Его рецепт открыли позднеантичные скептики (практически одновременно с Буддой), а основа его – воздержание от суждений (ибо только в этом случае, по учению пирронистов, возможно достигнуть истинной атараксии). Но назовешь ли ты такое спокойствие олимпийским – не знаю… точнее, не думаю. Воздержусь от суждений. Возможно, скорее уж это некий антипод тому спокойствию, которое связано с «обладанием» некоей истиной (если, конечно, вообще допускать, что «истина» — это то, чем можно обладать, или то, что можно знать).
Твои слова о том, что у нас – цитирую — «нет истории, нет культуры, а теперь нет и отечества. У нас нет Европы, которую могут похитить. У нас нет даже развалин, чтобы доказать, что мы были здесь. У нас есть только мы – сейчас» — звучат для меня как истинный манифест «донецкого постмодернизма», с которым я считаюсь, но к которому никогда себя не причислял и не причисляю. Почему это постмодернизм? – это я тут усвоил еще крепче, чем дома: потому что любой постмодернизм начинается именно с фразы «у нас нет истории… у нас есть только мы – сейчас». Примеров миллион (опускаю в силу их общеизвестности).
Я же думаю, что история «у нас» есть – и особенность донецкой земли, которую ты по непонятным для меня причинам называешь «полой», заключается в том, что именно живя здесь можно (пока?) чувствовать в равной мере «своей» историю народа и украинского и российского, историю и Востока (точнее, «Востоков») и Запада (этот как раз в единственном числе, как его ни крути). Поэтому-то, мне кажется, и «диалогическая школа» произрастает именно у нас в Донецке, и сказывается это не только в самой теории «историзма и диалогизма», «исторической и диалогической поэтики» и проч., но и в самом желании именно дончан просто ВЕСТИ ДИАЛОГ, продолжать общение, слушать и – при удаче – слышать друг друга. Это искусство вымирающее, исчезающее – как я отсюда понимаю – едва ли не в мировом (по крайней мере, в «общезападном») масштабе. Правда, мне трудно сказать, что сейчас делается по части «диалога» и «диалогизма» в России (не столько в теории, сколько опять же на практике); но москвичи, по моим частным наблюдениям, в большинстве своем – особенно в последнее время – казались мне на порядок «закрытее» дончан в плане именно «способности к диалогу», открытости для собеседника. Хотя, наверное, есть и исключения.
Что же касается «Запада», то вот тебе частный, очень приземленный, но и очень показательный пример. Сколько у нас в Донецке идет защита кандидатской по филологии? Часа два. В Киеве – час-полтора, и куда более формально. (Помнишь, Бураго радостно удивлялся: «У вас тут в Донецке люди до сих пор еще «по-настоящему» защищаются!»). В Сетон-Холле защита идет примерно полчаса: монолог диссертанта на 15-20 минут – три-четыре легких вопроса трех (!) членов «диссертационного комитета» — и степень в кармане (пресловутая «Ph.D.»). (Постоянных «ученых советов» тут нет, и комитет назначается для каждой защиты отдельно – как правило, это именно три человека, редко четыре.) А приезжавший сюда недавно немец вообще удивлялся: как это еще американцы – такая передовая нация – до сих пор сохранили такой старорежимный институт (!!), как устная защита диссертации? У них, мол, только в Восточной Германии еще есть такие монстры; а в Западной – собрал диссертант энное количество письменных отзывов на свою рукопись – и все, не надо людей отвлекать от серьезной работы!
Другой пример. Что меня больше всего шокировало на здешних научных конференциях: полное отсутствие научной дискуссии как таковой. На нее просто нет времени (и не планируется). Все тут рассортировано по так называемым «панелям»: дают на «панель» полтора-два часа времени – выступают три-пять докладчиков – каждому по 15-20 минут – вопросы задают всем в самом конце после всех докладов (очень неудобно, но это якобы чтобы всех докладчиков поставить в абсолютно «равное положение») – и на этом все, конец. Время рассчитано так, что на «реплики» — т.е. собственно на то, из чего по большей части состоят твои «Донецкие филологические школы» — просто нет ни минуты. (Возможно, кстати, это одна из причин, почему к твоим «школам» на конференции в Чикаго интереса не проявил никто: видимо, просто жанр оказался абсолютно вне досягаемости для здешнего научного сознания.) После окончания же панели никто секунды лишней в аудитории не просидит, это как бы не принято (в частном порядке – пожалуйста, но чтобы ВСЕ остались и продолжали разговор – этого практически никогда не бывает).
То есть личное общение в «кулуарах» — это да, и оно бывает достаточно интересным. Но публичные дискуссии, «диалог» в необходимом для нас смысле, как коллективное действо (при лишь номинально «пассивном» участии аудитории), здесь исключен и искоренен как класс. Это общекультурное, это не какая-то частная мелочь.
А у нас в Донецке это есть, и этому факту я, находясь здесь, не перестаю радоваться. Уже предвкушаю, как опять окунусь в эту среду, когда вернусь. И – история, живое ощущение того, что история движется и проходит через нас. (На том и стоит мой институт, что бы ты ни говорил и как бы ни ехидничал по этому поводу!) Тут этого – чувства истории – тоже нет, тут в большинстве своем бушует как раз чистый постмодерн: история-де кончилась вчера, и где именно кончилась, никто уже не знает. Важно, что закончили историю мы (т.е. Запад), и теперь на земле будет вечное царство… так и хочется сказать, «Антихриста».
Так что ты, по-моему, неправ, дорогой: это У НИХ нет (уже нет) истории. А «у нас» пока – к счастью – кажется, еще есть. И не только собственно наша, «краеведческая» (что тоже, как я убежден, штука не столь простая, каковой она на первый взгляд кажется). У нас пока еще есть всемирная история (без непременного финального «доминирования Запада»), и есть ИСТОРИЯ КУЛЬТУРЫ – понятие, в американской научной среде полностью лишенное смысла (тут есть только «история цивилизации» — Западной – и, с другой стороны, есть «культурная антропология», где уже – или еще – нет и не может быть никакой истории).
А ты — «полая земля», «полая земля»… Кстати, даже если это ты метафоризировал горные выработки, то и тут ты не совсем прав, ибо земля «полой» не бывает и пустоты в себе не терпит. Пустоты в недрах – штреки, забои и проч. – люди поддерживают с громадным трудом, преодолевая бешеное сопротивление окружающей среды и платя за это собственными жизнями; а ОСТАВЬ штрек пустым – и годика через три-четыре его просто не будет. Горное давление «вдавит» крепь в основание, и нет никакой пустоты.
Я видел такие заброшенные штреки: там, где года три назад был проход диаметром метра четыре, осталась теперь щель высотой сантиметров двадцать. И та зарастет…
Не желаешь пофилософствовать по этому поводу?
Кстати, о пустоте: дал мне тут приятель прочитать Пелевина, «Чапаев и Пустота». Предыдущие пелевинские книги мне активно не понравились («Омон Ра» и «Жизнь насекомых»), а вот эта захватила. Очень чувствуется, по-моему, линия Булгаковского «Мастера», но это явно следующий шаг, хотя и несколько в другом уже направлении (если, конечно, тут вообще можно говорить о «направлениях»). Если ты это дело не читал – почитай обязательно. Если читал – очень интересно, что ты, булгаковед и востоколюб, об этом думаешь…
Ку.
Пиши, ежели будет время и желание; сразу или не сразу, но отвечу непременно.
Твой вечно несогласный со/пер/юзник – А.

А.К. (14.IV.2000):

Февраль, 2000.
Здравствуй, куклуксклановец. (Или это не ты говорил: «Ку-у-у!»?) Здравствуй, родной. Рад, что ты жив и уже здоров. А то я уже стал беспокоиться, не случилось ли чего. Но Влад меня успокоил: это же Америка. Одна его (и наша) знакомая, уехав туда, тоже месяца два писала, а потом умолкла. Это как бы закономерность.
Впрочем, пока ты молчал, я получил от тебя одно жуткое предупреждение по-английски: мол, предохраняйтесь, не то аид-с и т.п. Поначалу я подумал, что это такая служба безопасности заботливая в Штатах (вроде нашей), но потом подумал: мистик я или нет? Похоже, что это послание исполнено некоего потаенного смысла, и зря я от него так беспечно отмахнулся. И собрался было уже осмысливать этот смысл, как тут пришло письмо от тебя подлинного…
И, знаешь, как в масть получилось: ты рассказываешь, как происходит защита в Новом Свете, а у нас тут, в Старом, по старинке, собрались 23 члена (нет, кажется, 21) совета, приехал из самой Москвы В.И.Тюпа – и началось. Зрелище вышло, что и говорить, не скучное…

Март, 2000.
Продолжаю. Извини, писать тяжело. 14-го марта похоронили Виту Гнатко.
Ты, безусловно, прав: люди, которые рядом, — это и есть родина, родня. Но это надо почувствовать. К сожалению, мы чувствуем это слишком поздно. Что нам стоит немного больше внимания, участия? Пока мы живы.
Иногда захожу к Оксане Андреевне, к Стасу – и, действительно, есть ощущение семьи. В семье, конечно, всяко бывает, но на то она и семья. И странно вспомнить, что ведь это ты ее основатель. А если вдруг окажется, что это – главное, что ты сделал в жизни, — ты будешь огорчен или удовлетворен?

Апрель, 2000.
Продолжаю.
Жизнь продолжается. Первокурсники готовятся к Парнасским играм… Старшекурсники пытаются издать журнал… Федоров издал статьи разных лет, Домащенко – монографию, Медовников – сборник стихов… Я тоже кое-что готовлю…
Не молчи. Обнимаю тебя – твой черный друг.

А.П. (17.IV.2000):

Привет, мой черный друг! Ку-у-у!
Между прочим, выражение «черный друг» тут в Штатах звучит, как ты понимаешь, несколько иначе, чем у нас в Донецке: тут этих «черных друзей» достаточно много, хотя это не значит, что они пишут черные книги, они просто сами такие «в натуре». Например, у нас на кафедре преподает очаровательная негритянка, и к тому же большая умница: доктор философии (= «кандидат наук»), специалист по статистическому анализу в области теории образования, и проч. и проч. Слава Богу, у меня на этот расовый счет никаких предубеждений нет, а вот у большинства здесь живущих белых есть, хотя они и не непосредственно расовые.
Дело в том, что все места проживания здесь – исторически и до сих пор – отчетливо делятся на «белые» и «черные» районы (в больших городах есть еще и «желтые», т.е. китайские), и при этом любой «черный район» — опять же исторически и до сих пор – означает, что там выше преступность, больше наркотиков в каждой школе, ниже «уровень культуры», и прочее и прочее. Проклятое наследие расовой дискриминации. В итоге с одной стороны правительство принимает всяческие законы в поддержку нац.- и расовых меньшинств, очень богато стимулирует за такую поддержку университеты, и т.д. и т.п. – а с другой стороны, если у белого человека есть достаточно денег, он никогда не поселится в «черном» квартале, хотя бы из-за того, чтобы не отдавать своих детей в «черную» школу, где у них будут повышенные шансы стать наркоманами. Т.е. сегрегация на сегодня поддерживается самими американцами, и из сугубо прагматических соображений – вопреки благородным намерениям американского Конгресса.
Между прочим, ты со своим ответом выждал, кажется, еще более долгую паузу, чем я со своим предыдущим. Я не призываю тебя отвечать быстрее, просто непонятно: кто же из нас уехал? (Это в связи с полученным тобой от Влада «успокоением».)
Про смерть Виты я знаю от Оксаны Андреевны, хотя до сих пор не знаю, что же с ней случилось. Просто ужасно. Мне она всегда казалась одним из самых светлых людей на вашей/нашей кафедре.
Про «семью», я бы сказал, ты и прав, и неправ одновременно. Прав, что семья есть (дай Бог!); неправ, как мне кажется, в плане того, что я ее «основатель»: сам ведь пишешь, что тебе об этом «странно вспомнить», ну а мне об этом странно даже подумать. Основывали ее многие и вместе; я один бы в таком деле ничего не «основал» просто по определению. А главное это мое дело в жизни или не главное – не хочу загадывать. Ежели «тот свет» существует – там нам все объяснят; а ежели нет – так нет смысла и голову ломать. Делай что можешь, и будь что будет.
Тем более что я меньше всего хочу видеть свой институт фатально зависящим от моей собственной персоны. Это как с детьми: они вырастают, и ведут свою жизнь, и уже нельзя сказать, что дети «получились» или «не получились», что они тебя только «огорчают» или только «удовлетворяют». Конечно, и то и другое, и притом совершенно независимо от того, будут ли у тебя потом «еще» дети, или уже нет.
Домащенке при случае скажи, пожалуйста, чтобы, если можно, оставил для меня одну штучку своей монографии. Предложу ему «бартер», как ты предложил мне; а нет – так куплю. Мне интересно.
Я за все это время поездил по конференциям, был дважды в Йеле, дважды в Принстоне, и несколько раз в Колумбийском университете (Нью-Йорк). Расскажу, как приеду, потому что описывать это «кусочками» невозможно, а целиком – над таким письмом надо было бы сидеть как минимум пару дней. Конференции были по компаративистике, славистике и «украинистике», причем все очень высокого уровня. Свел массу знакомств, и надеюсь некоторые из них продолжить и после моего возвращения.
Правда, несмотря на визиты в Йель и даже знакомства с местными славистами, «что круче – структурализм или деконструкция» я так и не выяснил. Правда, надеюсь, мне хватит денег хоть что-нибудь по этой теме привезти в Донецк почитать (из, насколько я знаю, у нас непереведенного).
Всем нашим общим знакомым большой привет.
Сердечно твой – А.

А.К. (28.IV.2000):

Здравствуй, кукушка! Сколько же тебе жить-то осталось там, в стране Заходящего Солнца? Три-четыре месяца? Или всю оставшуюся жизнь?
Передал сэру Домащенко твой интерес. Он был тронут и удивлен. Сказал, что, конечно же, его книга будет ждать тебя.
Вот ведь какой хронотоп получается: вблизи мы, как те революционеры, расходясь по идейным соображениям, расходимся и по человеческим, а на расстоянии – поди ж ты, человеческое оказывается посильнее наших умствований. Потому, видать, и было сказано: «возлюби ближнего», а не «дальнего», ибо дальнего возлюбить легче.
А с другой стороны – в этих разнообразных расколах, будь то церковный раскол или раскол «Современника», есть какая-то, согласись, честность – единство «мысли» и «поступка». И возникает непростой выбор (непростой даже в теоретическом смысле): «любовь» или «истина»? Любовь – «соединяет», истина («не мир, но меч») – «разъединяет». Современное «диалогическое» мышление вроде как устраняет эту дилемму: каждый может любить всех, но при этом каждый остается при своем. Вроде все хорошо-мирно, но не ценой ли редукции и любви, и истины? Тогда уж лучше честная война, чем такой мир.
Я это к чему? Да все к тому же. Наши филологические позиции – твоя, моя и Домащенко – до недавнего времени (до твоего отъезда, скажем так) казались радикально противоположными. Если мы трое что-то значим в «донецкой школе» и если «школа» – это некоторое единство, то наши отношения становились, чем далее, все более взрывоопасными. Возможно, твой отъезд лишь отдалил момент Великого Взрыва, но может статься и так, что вместо клубящегося Гриба над скоплением больших и малых филологических построек поднимется и нечто иное – некий Храм…
Надеюсь, ты простишь мне эти высокопарности – в преддверии Светлого Воскресенья. Прими мои по этому случаю поздравления и пожелания – как любит желать М.М. – «быть живым, живым и только, живым и только – до конца».
Твой.

А.П. (29.IV.2000):

Ку-ку, родной! То есть, собственно говоря, привет!
Спасибо за письмо и за твои мысли в нем, которые оказались мне вполне созвучны, несмотря на некоторую высокопарность стиля, о которой ты и сам пишешь. Правда, не знаю, как у нас с тобой и сэром Домащенко получится «сообразить на троих» нечто в виде храма – да и стоит ли? Не лучше ли попытаться достичь некоего «межхрамового» согласия (или «соглашения»?), когда каждый служит в своей «церкви», но исповедует, насколько это возможно и естественно для него, «взаимное признание благословений» и все прочее в том же экуменическом духе. Во всяком случае, до этапа «снятия анафем» мы, по-моему, уже благополучно дошли; от этого то, например, что ты делаешь в своих «черных» книжках, ни на йоту не стало мне ближе, но и как-либо «опровергать» эти твои методы мне уже давно ни капельки не хочется. Будем идти своими путями — авось, где-нибудь еще и встретимся. А студентов на всех хватит, так что за них и подавно воевать бессмысленно.
При всем том, я думаю, близость наша на самом деле «сидит» где-то значительно глубже, чем мы сами в состоянии уяснить. Со стороны это понять проще: например, понять, насколько важен самый факт, что, не соглашаясь друг с другом, мы при этом все находимся в достаточной степени «в одном контексте», чтобы понимать, В ЧЕМ ИМЕННО мы друг с другом несогласны. Тут (в США) бывает, что даже и такого не наблюдается – ежели самые «контексты» оказываются изначально и сугубо разными.
Может, я тут заразился модными словечками, но мне на ум вдруг пришло, что «школа» — это вообще не «единство идей», а скорее «единство дискурса», т.е. некое базовое единство проблематики и «потока» ее обсуждения, в ходе которого «идеи» и «методы решения проблем» как раз могут оказываться самыми противоположными. А этого базового единства у нас не может не быть до тех пор пока мы вообще рядом живем, на одни конференции ходим, друг с другом говорим и друг друга читаем (во всяком случае, пытаемся) и т.п. Так что на этот счет, по-моему, нет причин особо волноваться.
Я не думаю, что «диалогический мир» дается ценой «редукции и любви и истины». Истину «редуцировать» невозможно; для этого надо сначала допустить, что кто-то (из нас?) уже обладает ею в достаточной степени, чтобы совершать с ней в том числе и такие процедуры, как редукция – но именно этого я и не допускаю (а ты, что ли, допускаешь?). А «редуцировать любовь», предпочитая мир «честной войне» — а что, в войне любви больше? Не, я воевать не желаю. Я хочу в худшем случае поступить как Троцкий с немцами: «ни мира, ни войны, а армию распустить». Но это в худшем случае; судя хотя бы вот по вот этой нашей переписке, какой-то «мир» нам, во всяком случае, доступен. Но даже худой мир – уж в этом-то я убежден и убеждался много раз на собственной шкуре! – куда как лучше доброй ссоры.
Так что проблема «любовь ИЛИ истина» для меня, насколько я могу судить, просто «не стоит»; я в такой выбор вообще «не играю». Не знаю, хорошо это, или плохо, или никак.
Кстати, уж «разъединяют»-то нас, во всяком случае, мнения (doxa), а не истина – т.е. не она сама, а то, что каждый из нас об ней думает. А что, собственно, вообще «делает» она «сама»?… На вопрос Понтия Пилатовича, возможно, знал ответ Иешуа Га-Ноцри; но нам с тобой, я думаю, ЗНАТЬ такие ответы не грозит (или «не светит», это уж как тебе больше нравится), а восполнять недостаток знания верой – а вот это уже, как говорится, совсем другая материя. Вер много по определению; ежели бы «вера» была на все человечество одна, она бы и верой-то уже не называлась, а скорее превратилась бы в то, что просто (хотя бы) «считается» знанием, естественно присущим всем и каждому.
Возвращаясь к «школе», скажу, что у меня, как всегда, все выходит очень прозаично. Никакой «очистительной войны» с катарктическим примирением и храмом в перспективе я не предвижу; думаю, что ни Храма, ни Взрыва нас не ожидает, а ожидает долгая (дай Бог!) работа и попытки, с переменным успехом, понять друг друга лучше, чем понимали до сих пор. Но, как тоже любит говорить, цитируя классика, наш дорогой Шеф, «понемногу сокровища растут».
Я только что вернулся из Гарварда, где провел два дня в Гарвардском институте украинских исследований. Там было весьма интересно, и мы договорились «дружить домами». Они очень хотят иметь побольше контактов с Восточной Украиной, а пока что у них одни только Киев и Львов, и практически все. Контакты, разумеется, украино-англоязычные… но уж это-то не проблема; от большего усвоения этих языков мы глупее не станем, да и русский свой не забудем.
Спасибо за поздравления по случаю Воскресения. И тебя поздравляю – правда, уже в прошедшем; но с такими вещами поздравлять, думаю, никогда не поздно.
Кстати, я тебе, кажется, еще не писал, что тебя знают в Принстоне: я, когда там был, наткнулся на старого диссидента, бывшего «лагерника» и «отказника», который там на кафедре славистики работает специалистом прежде всего по Шолохову. Он знает твою работу о «Тихом Доне»… хотя его отзывы о твоих «инонаучных» методах добывания информации об «аутентичности» шолоховского текста особо благожелательными не назовешь. Но, тем не менее, узнав, что я из Донецка, он стазу же припомнил, что есть у нас там такой странный «шолоховед»… а чуть погодя (я уж не помню, с моей ли помощью) припомнил и фамилию. Слухом о твоих «инонаучных» свершениях, как видишь, уже и американская земля полнится, в том числе и в одном из самых элитарных университетов Америки…
Ладно, пока.
Скоро уже свидимся.
Твой А.

А.К. (6.VI.2000):

Cucu… Я хотел сказать: Cucullus non facit monachum. Или, говоря по-русски, экуменизм – порождение светского мышления, полагающего, что мир, какой бы он ни был, лучше войны. А религиозное мышление – это «не мир, но меч». «Межхрамовые» отношения, дружеские или враждебные, это внехрамовые отношения. Это «горизонтальные» отношения, тогда как духовная жизнь – это «вертикаль»… Опять, скажешь, высокопарность?
Высоко парить – низко падать. Это верно. Понимаю твою осторожность, но сам предпочитаю риск. Мои «черные книги» — это был именно риск, стоивший мне, как теперь говорят, репутации «серьезного ученого», в том числе, насколько я могу судить, и в твоих глазах. Но неужто ты думаешь, что я не видел, на что иду? Не скажу, что это был блестящий ход, но это был сознательный, обдуманный ход — «ход конем», я бы даже сказал – черным конем. Потому что только так можно было внести некоторое смятение в стройные и плотные ряды «белых». Правда, ряды «белых» ни на йоту не сдвинулись (твои слова), но ведь игра не окончена, а только начата, и что у «черных» впереди, фиаско или фиеста, еще посмотрим.
В одной черной книге я прочитал, чем это все кончится. Тот, кто ее написал, увидел эндшпиль еще в середине игры и был потрясен. В частности, вот что он увидел: «Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей» (Откр. 6, 5).
Сейчас я заканчиваю книжку, которая может показаться вполне структуралистской, — ту самую «Поэтику», которую ты намеревался издать, но так и не издал. Но ни противоречия, ни эволюции я в этом не нахожу, ибо – есть «конь вороной», и есть всадник, «имеющий меру».
А ты предлагаешь ничью… Может, оно и разумно, но я еще поиграю. Это ведь ты у нас homo sapiens, а я – homo ludens.
Кстати, поздравляю: твои питомцы наконец победили в очередных (третьих уже) Парнасских играх, кои состоялись 12 мая сего года в университете при изрядном стечении народа. Как и в прошлый раз, самым зрелищным было театральное выступление гуманитариев – микс из маленьких пушкинских трагедий. Апофеозом же стало хоровое исполнение филфаковцами известного тебе определения целостности. Зал неистовствовал.
И вот я думаю: не сыграть ли нам ну хоть с теми же, допустим, мериканцами? Не с теми, понятно, у кого время = деньги, а с прогрессивной молодежью. Как они насчет поиграть? Как они вообще? Сильно ли отличаются от наших? А между собой – разнятся? Гарвардцы, принстонцы, йельцы… кто там еще?
А у наших сейчас сессия. У меня, соответственно, тоже. В цивилизованном обществе ничего подобного, поди, уже нет? Или в цивилизованном обществе изобретены более изощренные способы интеллектуальных пыток? Расскажи.
Пока.
Привет Владимиру Владимировичу Набокову.
Твой.

А.П. (7.VI.2000):

Ку-у-у!
Не думал я, что до своего отъезда успею еще раз обменяться с тобой письмами. Но вот поди ж ты. Тем приятнее… и проч.
Я на этот раз попробую ответить в «интернет»-стиле, т.е. по принципу «реплика на реплику», сохраняя (по большей части) текст твоего исходного письма.
Итак,

Cucu… Я хотел сказать: Cucullus non facit monachum. Или, говоря по-русски, экуменизм -
Уж куда как по-русски! «Экуменизм», понимаешь, исконно русское слово…

- порождение светского мышления, полагающего, что мир, какой бы он ни был, лучше войны. А религиозное мышление – это «не мир, но меч». «Межхрамовые» отношения, дружеские или враждебные, это внехрамовые отношения. Это «горизонтальные» отношения, тогда как духовная жизнь – это «вертикаль»… Опять, скажешь, высокопарность?

Нет, про высокопарность не скажу. Что экуменизм – «порождение светского мышления», это вопрос более чем спорный. Не знаю, кто первым это слово употребил, но сегодня оно гораздо больше в ходу именно в сфере религиозной жизни, чем во всех других «сферах» вместе взятых. Может, ты имел в виду что-то другое, не знаю. Цитатами из Библии тут, во всяком случае, ничего не решишь, так как на каждую такую цитату найдется контрцитата из того же источника (например, в ответ на цитату про «меч» можно вспомнить цитату про левую и правую щеку, и т.д.). Если же говорить о «горизонтали» и «вертикали», то «горизонтальные» отношения, к счастью для человечества, можно строить не только на «нулевой» отметке по вертикали, но и на любой высоте в «вертикальном» измерении – лишь бы эти высоты у вступающих в «горизонтальные» отношения были соизмеримыми. Так что никакого противоречия «горизонтали» и «вертикали» в духовной жизни я, в отличие от тебя, не вижу; и напротив, считаю, что без выстраивания «горизонтальных» связей ПО МЕРЕ роста и вверх-то расти весьма затруднительно (для меня, во всяком случае).
А ты со мной, дорогой, какие отношения выстраиваешь – горизонтальные? Т.е., по твоей же логике, «бездуховные» (ибо «духовная жизнь – это «вертикаль»)? Так тебя следует понимать?..
О том, что «межхрамовые отношения – это ВНЕхрамовые отношения», тоже можно было бы поспорить (я представляю себе, как бы, например, возмутилась, прочитав это, моя супруга!), но я спорить не буду, т.к. лично я, действительно, скорее нахожусь в «межхрамовом» пространстве, чем в каком-либо из существующих «храмов».

Высоко парить — низко падать. Это верно. Понимаю твою осторожность, но сам предпочитаю риск. Мои «черные книги» — это был именно риск, стоивший мне, как теперь говорят, репутации «серьезного ученого», в том числе, насколько я могу судить, и в твоих глазах.

А вот это ничуть. Серьезный ученый есть серьезный ученый, а думающий человек есть думающий человек, и это качество – если оно имеется – во всяком случае превосходит все им к настоящему моменту конкретно написанное. Я могу недоумевать и печалиться, читая эти твои книги, как кто-то может скорбеть, а кто-то активно возмущаться или иронизировать, но я не вижу в них ни малейшего «падения» или ущерба для твоей «репутации». Когда-то я считал своим долгом оспаривать выбранный тобой «инонаучный» путь (дабы противостоять соблазну, искушающему студентов, как я думал и думаю, скорее во вред им, чем к их пользе) – но теперь мне и этого не хочется. Иди своей дорогой, а я пойду своей, а перекликнемся – хорошо, а встретимся – еще лучше… в общем, поживем-увидим.

В одной черной книге я прочитал, чем это все кончится. Тот, кто ее написал, увидел эндшпиль еще в середине игры и был потрясен. В частности, вот что он увидел: «Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей» (Откр. 6, 5).

Не могу принять ни сравнения жизни человечества с шахматной партией (это ведь ты у нас homo ludens!), ни определения Апокалипсиса как «черной книги». А коней там было, насколько мне помнится, четыре, и вороным из них был только один – уж очень какое-то избирательное у тебя цитирование первоисточника! Все, понимаешь, черным-черно…

Сейчас я заканчиваю книжку, которая может показаться вполне структуралистской, — ту самую «Поэтику», которую ты намеревался издать, но так и не издал.

Mea culpa, mea massima culpa… Правда, я сейчас уже не помню, на каком именно этапе и из-за чего застопорилось дело. Вернемся к этому после моего приезда?..

А ты предлагаешь ничью… Может, оно и разумно, но я еще поиграю. Это ведь ты у нас homo sapiens, а я – homo ludens.

Я не предлагаю ничью, я вообще в эти игры не играю. Мне бы чего попроще – преферанс, например, или шахматы (нормальные, а не эзотерические, и без всякого символического подтекста). Игра для меня не может быть определением жизненного целого, потому что до сих пор все, кто шел в эту сторону, сначала «заигрывались», а потом и «доигрывались» — это я помню из истории культуры и истории литературы. Универсально для меня только сомнение, и то лишь потому, что это единственная универсалия, которая с необходимостью включает отрицание самой себя таким образом, что самоотрицание не ведет при этом к превращению в «свое иное».

И вот я думаю: не сыграть ли нам ну хоть с теми же, допустим, мериканцами? Не с теми, понятно, у кого время = деньги, а с прогрессивной молодежью. Как они насчет поиграть? Как они вообще? Сильно ли отличаются от наших? А между собой — разнятся? Гарвардцы, принстонцы, йельцы… кто там еще?

Если это так, плод вольной фантазии – тут и отвечать нечего, фантазируй себе на здоровье. Если же это практический вопрос – а на каком языке, pardon, будем играть? И где – в Штатах или в Донецке? И в любом случае, кто будет финансировать поездку одной из «команд» к месту назначения? Вероятность, что любой американский вуз или благотворительный фонд выделит хоть доллар просто «на поиграть» с украинскими «собратьями» — ноль целых и ноль десятых (далее ноль в периоде). Вот если бы наш университет принял на лето, допустим, группу американских студентов на интенсив по изучению «языка и культуры» (каких только? если русских, то почему не в Москве? а если украинских, то почему не в Киеве? – это я воспроизвожу первый же встречный вопрос любого здешнего куратора таких поездок), то с ними, помимо всего прочего, возможно, мы смогли бы во что-нибудь и «поиграть» (хотя опять же, тут возникла бы проблема языка, и гораздо большего, чем можно себе представить, различия в культурном контексте – так что выстроить «вопросы», равно посильные для обеих сторон, было бы, пожалуй, невероятно сложной задачей).
А между собой здешние студенты «поиграть» в общем не прочь, это точно. Про гарвардских, принстонских и йельских не скажу, с ними я практически не общался (за исключением визита в студенческий театр в Йеле – давали «Макбета» и, в общем, классно давали!), но тут в Сетон Холле постоянно проходят то студенческие театральные постановки (уровень, конечно, не «йельский», но тоже ничего), то какие-то серьезные или шуточные вечера и вечеринки, то «ночные кафе» с джазами, то волейбол посреди центральной университетской лужайки, и проч. и проч. Правда, соревнований между «факультетами» и «группами» (типа наших КВНов, «парнасских игр» etc.) тут не водится, но это просто потому, что стабильных «групп» в американской системе высшего образования вообще нет, каждый год каждый студент «записывается» индивидуально на некоторое количество курсов (как правило – три курса в семестр, каждый курс в режиме 3х45 минут в неделю) и в каждом случае попадает в существенно новую компанию. Единственный случай, когда студенты «группами» соревнуются между собой – это МЕЖуниверситетские спортивные соревнования (внутриуниверситетских в групповых видах спорта я тут ни разу не встречал), или МЕЖуниверситетские же театральные фестивали.

А у наших сейчас сессия. У меня, соответственно, тоже. В цивилизованном обществе ничего подобного, поди, уже нет? Или в цивилизованном обществе изобретены более изощренные способы интеллектуальных пыток? Расскажи.

В большинстве университетов сейчас тоже сессия – или только что прошла. Здесь она значительно короче (как правило, одна неделя), потому что, как я упоминал, стандартная нагрузка на студента – ТРИ курса в семестр. Причем в каждом курсе предусмотрен еще «промежуточный» экзамен посреди семестра, плюс контрольные работы и рефераты, и оценка каждой такой работы составляет некий заранее объявленный процент (допустим, 15% или 20%) от итоговой оценки по курсу. Поэтому финал семестра «разгружен» насколько возможно, хотя при всем при этом к итоговому экзамену (практически исключительно в письменной форме) тут все относятся очень серьезно (оценка за этот экзамен, как правило, составляет 50% от итоговой оценки по курсу). Но тут во многих университетах есть еще и «летние семестры», когда студенты, желающие закончить вуз побыстрее и пожертвовать для этого летним отдыхом, могут выслушать дополнительные курсы в режиме интенсива и «сдать» их до сентября. Это, конечно, чистая профанация и на это плюются все мои знакомые преподаватели, но на этом университет может сделать дополнительные деньги! – поэтому редкие вузы (самые крутые) от такого варианта отказываются. Как видишь, у высшего образования, «встроенного» в рыночную экономику, есть свои недостатки и даже свой, я бы сказал, специфический «кретинизм»… но тут уж ничего не поделаешь, что есть то есть.

Пока. Привет Владимиру Владимировичу Набокову.

Спасибо, и тебе от него такой же. Последний раз я его видел нарисованным на стене книжного магазина в Нью-Йорке, причем в очень хорошей компании (Гертруда Штайн, Элиот, Синклер Льюис, Джойс, Кафка и т.д.). Он был почему-то в ушанке и с весьма «простецкой» русской физиономией (гораздо более «русской», чем на фотографиях), но все же сидел за нарисованным столиком так же чинно, как и все его нарисованные соседи.
Твой.
Сам такой.

А.К. (12.VI.2000):

Так ты таки возвращаешься? М-да… Великая это сила – круги своя. Все-таки, значит, они вертятся, круги эти. И правильно, и не нужно нам небо чужое, равно как и чужая земля. Возвращайся, родной, а то мы тут уже тебя заждались, в дыму-то отечества.
Слово «экуменизм» я произвожу от русского слова «эко» (например, «Эко ты хватил!» или «Эка невидаль!») и соотношу с известным русским писателем Эко. Но светским это понятие является совсем по другим причинам. От православных священнослужителей мне не раз приходилось слышать, что экуменическое движение ничего не принесет православию, кроме духовных потерь, которые и без того значительны. Католичество – экстенсивно, поэтому для него экуменизм не так губителен, а отчасти даже и сродни его сути. Но никакая ортодоксальная религия не станет в угоду общему согласию жертвовать своей самобытностью, уникальностью и неизъяснимостью своего мистического опыта и т.п. Единственное оправдание и назначение экуменизма – установить такие отношения, чтобы разноверцы не убивали друг друга. Хотя заповедь «не убивай», насколько мне известно, начертана на скрижалях задолго до экуменических инициатив. Из чего и я заключаю, что экуменизм – дело хорошее, хотя и светское, а потому и ограниченное сферой земных (политических, этнических и т.п.) интересов).
Еще раз повторю и уточню: ничего против «горизонтальных» отношений не имею. Я только полагаю, вслед за И.Христом, что необходимо последовательно различать «вертикаль» и «горизонталь» – «Богово» и «Кесарево».
Насчет игрового начала тоже необходимо уточнение. Оно не является и для меня определяющим. Что наша жизнь? Правильно. Но «наша жизнь» – это еще далеко не все, что есть в «нашем мире». Да, я играю, но только с Кесарем.
А сомнения – это даже еще хуже, чем игра. Игра – это хоть какая-то вера (в правила, по которым играешь), а сомнение – это полное безверие, т.е. отсутствие какой-либо надежной (духовной) опоры. Если игра – это жизнь на земле, то сомнение – это жизнь в космосе, но не в античном, божественно устроенном Космосе, а в том космосе, который без верха и низа, где летают «союзы» и «аполлоны», где одна только кажимость свободы и высоты. Сомнение полезно и, пожалуй, необходимо в гомеопатических дозах, но оно – не я говорю, а отцы – губительно, если становится мировоззрением.
Вот тебе и конкретный пример. Положим, я вижу, что мой брат (положим, ты) движется по направлению к пропасти. Что я должен делать? Сказать ему, как сказал мне ты: «Иди своей дорогой, а я пойду своей, а перекликнемся – хорошо, а встретимся – еще лучше…»?!
Может, это и не пропасть, если смотреть с нечеловеческой точки зрения. Но если я вижу, своими смертными человеческими глазами вижу, пусть даже ошибаясь, что это – пропасть, то, стало быть, мой нравственный долг – спасти ближнего, разве не так?
Но я думаю, что твоему сомнению еще далеко до Пирронова. Не сомневаешься ведь ты в верности своего пути и в неверности моего? Или уже сомневаешься?
Мое цитирование, конечно, избирательно (как и вообще всякое цитирование), но из этого вовсе не следуют те экстраполяции, которые ты из него извлекаешь. Да, И.Богослов видел не только черного коня, но и белого, я помню. Но я упомянул только черного, дабы указать, что, помимо белой, наличествует и черная сакральность. Не только в том смысле, что существует как «белая» магия, так и «черная», но и в том, что существует как «белое» духовенство, так и «черное».
Черное – не обязательно негатив, как и белое – не обязательно позитив. Если твоя супруга предпочитает белый цвет, а моя – черный, то это еще не значит, что твоя – ангел, а моя – ведьма.
А ты говоришь, будто бы я говорю, что весь мир – чернуха. Он (мир) – как шахматная доска. Которая с виду напоминает клетчатую черепаху (вспомни забытые космологии). А древнеиндийские шахматисты называли черно-белые клетки на мировой доске – «инь» и «ян»…
А ты говоришь чернуха…
Можно, конечно, сыграть с мериканцами и в преферанс, но тут я – пас. А если играть «в парнас», то можно для начала сыграть заочно: провести геймы отдельно с одной и с другой стороной, записать на видео, а затем компетентное жюри вынесет свой вердикт. Для проведения игры достаточно командировать в Штаты только одного человека – владеющего ситуацией и языком, т.е. тебя. Если ты готов, то задания и вопросы к игре я могу прислать хоть сейчас.
Пока. Привет Джерому Давидовичу Сэлинджеру.
Твой Ян.

А.П. (14.VI.2000):

Привет!
Отвечу опять в стиле «реплика на реплику», так будет понятнее, что к чему.

Так ты таки возвращаешься? М-да… Великая это сила – круги своя. Все-таки, значит, они вертятся, круги эти. И правильно, и не нужно нам небо чужое, равно как и чужая земля. Возвращайся, родной, а то мы тут уже тебя заждались, в дыму-то отечества.

А куда я денусь?! Или ты все-таки сомневался, что я вообще вернусь?.. Но вот только «круги своя» тут совершенно необязательно «при чем-то», т.к. вернуться физически в точку отправления – еще совершенно не значит вернуться «на круги своя» (насколько я понимаю это выражение). Возвращаюсь же я, не трогая высоких материй, уже просто потому, что обещал вернуться – и притом обещал не только институту, но и своему грантодателю, т.е. американскому правительству. А обещания я всегда стараюсь выполнять (хотя это и не всегда, увы, успешно получается).
Конечно, можно попробовать «упереться рогом» и просто взять и остаться, в принципе у людей такое получается. Вообще, если кто-то ну ОЧЕНЬ хочет из Америки не уезжать, он, как правило, все равно остается тут на ПМЖ, какими-нибудь там правдами или неправдами (раз уж приехал). Но, во-первых, мне не хочется «неправдами»; во-вторых, не хочется оставаться на «любых» условиях (а после ссоры с госдепом и моей программой мне вряд ли можно было бы рассчитывать тут на преподавательскую карьеру, по крайней мере в обозримом будущем), а в-третьих, даже если бы мне сегодня предложили тут легально остаться и преподавать, я бы еще десять раз подумал, т.к. от здешней системы вузовского обучения я, мягко говоря, не в восторге еще больше, чем от традиционной нашей. «Дома» (в Украине) мне пока что просто интереснее работать, а здесь многие мои именно преподавательские качества просто остались бы невостребованными, что бы я тут ни преподавал (от предмета это не зависит).
Я, кстати сказать, не уверен, что выражение «чужое небо» может быть в данном случае допустимо и оправдано. Небо, оно как бы на всех одно (мне так кажется) – хотя и видится оно всеми по-разному. А вот «земля» — развивая твои же экзерсисы насчет «вертикали» и «горизонтали» — действительно бывает разная (если под «землей» понимать то, что мы, люди, на ней делаем), и именно об этом поется в неточно цитированной тобой песне. Про «чужое небо», если я не ошибаюсь, в этой песне ни слова не сказано.

Слово «экуменизм» я произвожу от русского слова «эко» (например, «Эко ты хватил!» или «Эка невидаль!») и соотношу с известным русским писателем Эко.

Ну тогда и пиши «экОменизм», чтобы твои читатели (в т.ч. я) не путали это дело с экУменизмом… Интересно, если «эко-» ты производишь от русского слова «эко», то что такое для тебя «менизм», безжалостно оторванный от «ойкумены»? Тоже выдумаешь какую-нибудь фантастическую этимологию? Ну-ну…

Католичество – экстенсивно, поэтому для него экуменизм не так губителен, а отчасти даже и сродни его сути.

Ну, я не такой знаток католичества, как ты, так что спорить не буду. Тем более что я так и не понял, что ты понимаешь под «экОменизмом» и какая связь между «экуменизмом» и «экстенсивностью». Но в чем доктрина Католической Церкви более «экстенсивна», чем доктрина Православия – хоть убей, не вижу. Не вижу этого ни у одного из католических богословов, которых мне доводилось читать. Или же я просто не понимаю, что ты имеешь в виду.

Но никакая ортодоксальная религия не станет в угоду общему согласию жертвовать своей самобытностью, уникальностью и неизъяснимостью своего мистического опыта и т.п.

А этого никто и не требует… насколько, опять же, мне известно. Что действительно существует, так это цивилизационная угроза «укладывания» всего мира в прокрустово ложе «Западных» культурных ценностей и цивилизационных стандартов (и об этом тут в США, кстати сказать, говорят едва ли не громче, чем где бы то ни было – правда, пока в основном в кругах ученых, а не политиков). Но при этом отношения Католической Церкви и с «Западом», и со всем остальным миром практически одинаково сложны и неоднозначны, эти вещи ни в коем случае не надо смешивать и путать. «Католицизм» вообще, прости пожалуйста, НЕ ЕСТЬ «Запад христианства» (а кто тогда протестанты?). А по личному опыту я скажу, что, по крайней мере, все известные мне католические священники и богословы (известные и лично, и по работам) в отношении «самобытности» других христианских деноминаций ведут себя в высшей степени бережно и осторожно, никого не призывая жертвовать этой самой своей самобытностью, «уникальностью и неизъяснимостью». Вообще, если ты хочешь говорить серьезно и при этом говорить о позиции Католической Церкви как целого – ну найди ты мне хоть одну цитату хоть из одной папской энциклики за последние 50 лет, которую можно было бы истолковать как содержащую подобное требование к Православному миру. А то у тебя как-то беспредметно получается…

Единственное оправдание и назначение экуменизма – установить такие отношения, чтобы разноверцы не убивали друг друга. Хотя заповедь «не убивай», насколько мне известно, начертана на скрижалях задолго до экуменических инициатив. Из чего и я заключаю, что экуменизм – дело хорошее, хотя и светское, а потому и ограниченное сферой земных (политических, этнических и т.п.) интересов.

Ничего не понял. Суть экуменизма сводится к заповеди «не убий», хотя эта заповедь возникла задолго до появления экуменизма. Уже хорошо (главное, логично). Я бы сказал, что из этого твоего утверждения следует либо то, что экуменизм – ровесник встречи Моисея с Богом на горе Синай, либо же то, что экуменизм как отдельный термин вообще не имеет смысла, ибо весь экуменизм сводится к исполнению упомянутой тобой заповеди. Но как для тебя отсюда следует, что экуменизм — «дело светское» (это следовать библейской заповеди-то?!) – вот этого я понять просто не в состоянии. Стало быть, заповедь «не убий» и ее исполнение у тебя относятся к сфере «земных (политических, этнических и т.п.) интересов»?..
Извини, но мне весь этот твой пассаж об экуменизме кажется таким набором абсолютно произвольных и бессвязных утверждений, что мне даже обсуждать его как-то неловко. Так что на сказанном остановлюсь, писать тебе об этом дальше я просто не вижу смысла.

Еще раз повторю и уточню: ничего против «горизонтальных» отношений не имею. Я только полагаю, вслед за И.Христом, что необходимо последовательно различать «вертикаль» и «горизонталь» — «Богово» и «Кесарево».

Ну, Христос, конечно, говорил про «Богово» и «кесарево» (кстати, почему ты «кесарево» пишешь с большой буквы?), но я что-то не упомню, чтобы Он это противопоставление как-то «увязывал» с «вертикалью» и «горизонталью». Так что ты все-таки различай, где слова Христа, а где твоя собственная трактовка оных. А на мою реплику, что «горизонтальные» отношения возможны не только на «нулевой» отметке по вертикали, но и на любой «высоте» (точнее, на любых соизмеримых «высотах»), ты своим ответом так мне ничего и не ответил.

Насчет игрового начала тоже необходимо уточнение. Оно не является и для меня определяющим. Что наша жизнь? Правильно. Но «наша жизнь» — это еще далеко не все, что есть в «нашем мире». Да, я играю, но только с Кесарем.

Вот с этим последним утверждением мне согласиться особенно трудно – после, например, всех твоих хохм про «И.Христа» и «И.Богослова», а также после именования Апокалипсиса «эндшпилем». В последнем случае я просто не могу себе представить, с каким это «Кесарем» (и почему опять с большой буквы) ты «играешь». Впрочем, дай-то Бог, чтобы ты именно в этом был прав…

А сомнения – это даже еще хуже, чем игра. Игра — это хоть какая-то вера (в правила, по которым играешь), а сомнение — это полное безверие, т.е. отсутствие какой-либо надежной (духовной) опоры. Если игра — это жизнь на земле, то сомнение — это жизнь в космосе, но не в античном, божественно устроенном Космосе, а в том космосе, который без верха и низа, где летают «союзы» и «аполлоны», где одна только кажимость свободы и высоты. Сомнение полезно и, пожалуй, необходимо в гомеопатических дозах, но оно – не я говорю, а отцы – губительно, если становится мировоззрением.

Интересно, а как же это античный скептицизм сформировался в рамках именно античного Космоса, задолго до всяких «союзов» и «аполлонов»? Что сомнение подобно сильнодействующему яду – или, допустим, едкому чистящему средству (употреблять только в строго ограниченных дозах!) – я неоднократно слышал, но согласиться с таким отношением к сомнению я никак не могу. Отцы Церкви, понятно, на этот счет выражаются вполне определенно и порой даже весьма жестко; но не потому ли, что с сомнением им постоянно приходится бороться не как с внешним врагом, а как с внутренним? А природа человеческая, как известно, такова, что ты ее гонишь в дверь, а она уже влетает в окно (NB: я НЕ отождествляю «природу» и дъявола, хотя в этом отношении они ведут себя аналогичным образом.) Так вот, я предпочитаю от себя сомнения не гнать, а давать им «высказаться», и уже в этой «полифонии» как-то жить и для себя определяться.

Вот тебе и конкретный пример. Положим, я вижу, что мой брат (положим, ты) движется по направлению к пропасти. Что я должен делать? Сказать ему, как сказал мне ты: «Иди своей дорогой, а я пойду своей, а перекликнемся – хорошо, а встретимся – еще лучше…»?! Может, это и не пропасть, если смотреть с нечеловеческой точки зрения. Но если я вижу, своими смертными человеческими глаза вижу, пусть даже ошибаясь, что это – пропасть, то, стало быть, мой нравственный долг – спасти ближнего, разве не так?

Если речь о пропасти физической – твой нравственный долг, естественно, ПОПЫТАТЬСЯ спасти ближнего от физической же гибели (допустимо ли при этом физическое насилие над ним – это отдельный вопрос). Тут я в общем и целом согласен. Но в отношении духовных «пропастей» разногласия, как правило, настолько велики, что «спасение ближнего» неизбежно оказывается связанным с насилием над ним, т.е. с навязыванием ему твоей собственной точки зрения на то, где расположены «пропасти», а где — высоты духовной жизни. Мне, например, кажется, что к «пропасти» скорее идешь ты со своим чернокнижием, чем я со своим сомнением; и чем, спрашивается, мои «смертные человеческие глаза» лучше или хуже твоих? Единственный честный для меня выход в такой ситуации – предупредить об опасности, но не навязывать тебе мои «глаза», тем самым попирая твою свободную волю. Т.е. я и не отказываюсь от своего мнения, и одновременно с ним признаю некий «нейтралитет» мнений на межличностном уровне, который только и позволяет нам, по моему убеждению, ненасильственно сосуществовать.
На всякий случай оговорю: я НЕ называю это «экуменизмом», для меня это все же термин, приложимый прежде всего к межконфессиональным отношениям, а не к сфере «светской» жизни.

Но я думаю, что твоему сомнению еще далеко до Пирронова. Не сомневаешься ведь ты в верности своего пути и в неверности моего? Или уже сомневаешься?

Ну разумеется сомневаюсь! И что значит «уже»? Сомневаться я начал отнюдь не сегодня и не вчера, а как минимум года три-четыре назад — именно тогда, когда стал активно отходить от участия в наших ничего-уже-не-проясняющих дискуссиях. И прежде всего я стал сомневаться вообще в привычном для многих у нас «мировоззренческом монизме», когда в конце концов может и должно быть достоверно выяснено, кто именно прав, а кто нет. Чисто прагматически я убедился, что на этом пути потерь куда больше, чем приобретений…
А сомневаться в неверности чужого пути и при этом не сомневаться в верности своего, по-моему, просто нечестно. Если ты в своем пути не сомневаешься, то другие пути ты, по определению, отвергаешь (а не просто сомневаешься в них) – если, конечно, исключить позицию, согласно которой буквально все пути ведут, в конечном счете, к одной и той же цели. Либо же ты таки да сомневаешься в разных «путях», но тогда уж непременно и включая твой собственный.

Мое цитирование, конечно, избирательно (как и вообще всякое цитирование), но из этого вовсе не следуют те экстраполяции, которые ты из него извлекаешь. Да, И.Богослов видел не только черного коня, но и белого, я помню. Но я упомянул только черного, дабы указать, что, помимо белой, наличествует и черная сакральность. Не только в том смысле, что существует как «белая» магия, так и «черная», но и в том, что существует как «белое» духовенство, так и «черное».

По-моему, весьма произвольная трактовка черного цвета – если увязывать это с христианством, и, в частности, с Библией. Не вижу, где в Библии из упоминания черного цвета можно вывести особую «черную сакральность» (так же как не вижу и способа вывести ее из самого факта наличия «черного» духовенства). А в принципе, фантазируй себе на здоровье… лишь бы действительно «на здоровье»…

Черное – не обязательно негатив, как и белое – не обязательно позитив. Если твоя супруга предпочитает белый цвет, а моя – черный, то это еще не значит, что твоя – ангел, а моя – ведьма.

Эттто точно! Равно как не означает это и обратного. Вот я, например, люблю черный цвет – в частности, в одежде. Но мы что-то здорово уклонились от «черной сакральности», с которой я во всех этих бесспорных замечаниях никакой связи не вижу.

А ты говоришь, будто бы я говорю, что весь мир — чернуха. Он (мир) — как шахматная доска. Которая с виду напоминает клетчатую черепаху (вспомни забытые космологии). А древнеиндийские шахматисты называли черно-белые клетки на мировой доске — «инь» и «ян»… А ты говоришь чернуха…

Да нет, не «чернуха», а просто, на мой взгляд, произвольное расширение значимости черного цвета, сопровождаемое некоторым насилием над первоисточниками. Я, в частности, не видел и не вижу оснований называть «Откровение…» «черной книгой». Ты, конечно, можешь это делать на свой вкус и безо всяких оснований, но вот это, по-моему, и есть произвол с насилием – когда твоя мысль не раскрывает ее источник и не отвечает ему, а его искажает. Возвращая тебе твою собственную фразу, из перечисленных тобой случаев упоминания черного цвета «вовсе не следуют те экстраполяции», которые ты из них извлекаешь (по крайней мере, мне так кажется).

Можно, конечно, сыграть с мериканцами и в преферанс, но тут я – пас. А если играть «в парнас», то можно для начала сыграть заочно: провести геймы отдельно с одной и с другой стороной, записать на видео, а затем компетентное жюри вынесет свой вердикт. Для проведения игры достаточно командировать в Штаты только одного человека – владеющего ситуацией и языком, т.е. тебя. Если ты готов, то задания и вопросы к игре я могу прислать хоть сейчас.

Ты даже не представляешь себе (по-видимому), насколько нереально (неадекватно реальности) то, что ты предлагаешь. Такая игра может «вписаться» только в уже существующую систему отношений, общих культурных контекстов, и т.д. — а именно это в данном случае отсутствует напрочь. Это «американские русские» могут играть по-прежнему с «русскими русскими» в КВН, но на то они и русские, хоть и американские. Если объяснять коротко, то попытайся я толкнуть здесь твою идею – и меня бы просто не поняли, хотя выслушали бы (из присущей американцам вежливости) очень внимательно (при наличии свободного времени для беседы, конечно, что здесь тоже, между прочим, большая проблема). Никто не понял бы главного (для американцев): ЗАЧЕМ это, собственно, надо? Прагматического резона тут нет (да и какой в игре прагматический резон?); а что касается кайфа – ну какой кайф американскому студенту отвечать в видеокамеру на откуда-то присланные вопросы, потом через какое-то время смотреть (с переводом), как на эти вопросы отвечают какие-то незнакомые ему студенты в другой стране, а потом узнавать у каких-то просмотревших обе записи людей, «кто ответил лучше»?
Между прочим, вот тебе факт: среди прочих примерно 80 телевизионных каналов, которые показывает телевизор у моей хозяйки (это число — далеко еще не предел!) есть специальный «игровой» канал — игры и конкурсы 24 часа в сутки (и новые, и в записи). Так вот, я по этому каналу еще не видел ни одной игры и ни одного конкурса, где условием победы не была бы более-менее крупная сумма денег (от 1000 до 1.000.000 долларов). За тысячу долларов играют, например, в «стрип-покер» (т.е. в течение получаса постепенно раздеваются перед телекамерой почти догола – это совсем просто!); а за миллион долго отвечают на разные очень хитрые вопросы (например: какой из четырех бейсболистов – следуют фамилии – первым получил такой-то приз такой-то ассоциации в 195… году?). Вот такие игры американцы понимают…

Пока. Привет Джерому Давидовичу Сэлинджеру.

Спасибо большое, при встрече обязательно передам.
Привет супруге и всему семейству.
А.

А.К. (25.VI.2000):

Экий ты придира. К каждой строке лыко. Интернет-стиль, говоришь? Стиль – это человек, говорят. Так что помни: интернетствуя – тестируешься. А я буду по старинке. Когда плетется единый текст, то возникают (иногда неожиданно) и вертикальные связи, этакая крестословица, как сказал бы В.В. (не Федоров), и тогда случается, что сказывается больше, чем сказано. Конечно, такие эффекты возникают и в расщепленном, несфокусированном тексте (на этом, собственно, и строится пост-искусство), но в такие игры (теперь и я скажу) я не играю. Это как игра с компьютером: вроде бы с соперником играешь, а по сути – с абстракцией, которая тобой же персонифицируется в твоем же воображении, создавая иллюзию общения. Говорю не конкретно о тебе, а о нет-стиле. Предпочитаю да-стиль.
Казалось бы, должно быть наоборот. Казалось бы, это я, играющий словами, должен разбрасывать камни, а ты – собирать их. Диалектика, скажешь? Тебе лучше знать. Похоже, что мы если и противоположны, то не абсолютно, а как Инь и Ян (как белое с черной точкой и черное с белой): ты – при всей своей внешней логичности, определенности, основательности и т.п. – внутренне «безоснователен», ибо скепсис не может быть основой по определению; я же – при всей своей внешней паралогичности, неопределенности и т.п. – внутренне «основателен», поскольку полагаю подлинным основанием веру (см. известный источник).
От скептицизма меня в свое время отвратил отец Павел Флоренский, сказавший так: «Последовательно развиваясь, выявляя присущую ему in nuce идею, скепсис доходит до собственного отрицания, но не может перескочить и чрез последнее, так что обращается в бесконечно-мучительное томление, в потуги, в агонию духа. Чтобы пояснить себе это состояние, вообрази утопающего, который силится ухватить полированную облицовку отвесной набережной; он царапается ногтями, срывается, снова царапается и, обезумев, цепляется еще и еще»…
По поводу твоих рассуждений об экуменизме могу сказать то же, но со своей колокольни: разговор пошел, действительно, вхолостую. Слова вроде говорим одни и те же, а понимаем их каждый по-своему. Признаю, что стал поигрывать этими значениями, но ты, не делая различия, где игра и где серьез, стал, по своему обыкновению, прилагать логику там, где ее прилагать ни в коем случае не следует. Да и прилагал ты ее, прямо скажем, как матерый софист: ясно же, что заповеди – это одно, уголовный кодекс – нечто иное, а если они в чем-то и совпадают, то это вовсе не основание для сакрализации министерства юстиции. Так что, в самом деле, оставим. Но имей в виду: точно так же, как мы не можем найти общий язык, не смогут соединиться и экуменисты всех стран и странностей.
…Перечитал еще раз твои рассуждения о скептицизме и подумал, что возражаю я тебе как-то по инерции: если бы ты сказал мне то, что я говорил тебе, то, пожалуй, я ответил бы тебе так, как ответил мне ты.
На этой оптимистической ноте мне бы хотелось поставить точку и закончить наш, думаю, небесполезный диалог, если бы еще более мне не хотелось, чтобы эту точку поставил ты. Поэтому свою точку я исправляю на многоточие и начинаю ждать твоего физического возвращения, когда мы за рюмкой чая найдем, надеюсь, еще больше поводов для оптимизма.
Твой А.

А.П. (30.VI.2000):

Здравствуй, дорогой! Ку!
Похоже, что за год «нет-общения» (хотя бы частично проходящего в «да-стиле») мы с тобой почти что поменялись ролями. Ты, знаменитый homo ludens, уже «не играешь» — по крайней мере, в те игры, в которые, как тебе кажется, играю я; больше того – ты МЕНЯ упрекаешь в том, что я «не делаю различия, где игра и где серьез». От тебя ли слышу, уважаемый Ян (а может быть, Инь)?
Насчет моей (и вообще скептической) «внутренней безосновательности» ты, пожалуй, прав… но, я бы сказал, только отчасти. Моя «безосновательность» — всего лишь попытка признать тот факт, что «объективной основы» человеческого существования в мире не существует – а если и существует, то нам не дано о ней ЗНАТЬ «наверное» (ежели бы это было не так, нам вообще не нужна была бы вера). Поэтому каждый компенсирует эту изначальную онтологическую «безосновательность» на свой лад, страх и риск – во что-то веруя, а в чем-то сомневаясь. В общем виде, это, конечно, кантианство; но серьезного опровержения этой позиции я пока еще не встретил. Т.е., пожалуйста, пусть каждый «основывается» на чем хочет и может (лишь бы согласно с совестью); но только «онтологический» и/или «эпистемологический» скептицизм может позволить ужиться вместе тем, кто выбирает себе разные «основания». Если бы это было не так, все человечество давно уже веровало бы единообразно… что является идеалом многих конфессий, но идеалом, как мне кажется, по определению недостижимым (и слава Богу!). И еще моя «безосновательность» помогает понять, что веру каждый ВЫБИРАЕТ себе сам, и, следовательно, сам за нее отвечает – не прикидываясь, что эту веру ему «спустили сверху» по прямому проводу из небесной канцелярии. «Хочу — и верю». А следовательно, как это ни покажется странным, «онтологический и эпистемологический скептицизм» вообще НЕ ПРОТИВОПОЛОЖЕН вере, причем он не противоположен ЛЮБОЙ вере – в той степени, в какой эта вера не является противоположной сама себе.
А вот что ты имеешь в виду, говоря, что «не смогут соединиться и экуменисты всех стран и странностей» — этого я так и не понял. Я был свидетелем «экуменического общения» христиан различных деноминаций многократно, включая даже и общее причащение православных/католиков/протестантов. Если вот ЭТО понимать под «соединением», то оно осуществляется постоянно. Если же понимать под «соединением» полную и окончательную унификацию (в т.ч. отдельных деноминаций), то, по-моему, это и невозможно, и не нужно, и для «экуменизма», каким я его знаю, вовсе не необходимо.
А о скептицизме мы… нет, не «договорим», но, во всяком случае, продолжим общение после моего приезда – и я очень надеюсь, что именно «за рюмкой чая» (милости прошу в гости!). Тем более, что именно о скептицизме я собираюсь писать свою следующую книгу… если (дай-то Бог!) все посланные мной отсюда в Донецк материалы благополучно дойдут по назначению.
На этом ставлю многоточие и прощаюсь………………
Твой А.

Метки: ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток