Статья американского профессора В.А.Дмитриева (Стиллвотер, Оклахома) о религиозной филологии в изложении А.А.Кораблева и о донецких филологах.

Пределы пифологии

Вообще-то, многоуважаемый читатель, первоначальный замысел того, что вы собираетесь (если, конечно, собираетесь) прочесть был совсем другой. Уж очень захотелось мне написать рецензию, ибо книга Александра Кораблева «Пределы филологии» очень мне понравилась. Ну так вот. Начал я писать рецензию и понял, что очень важное место в книге занимает глава «О религиозности и научности филологического знания». Манера работы у меня такая: выписываю все ключевые (на мой, разумеется, взгляд) предложения и на каждое пишу «рецензию», ну, прямо-таки, эссе пишу. Вот сижу, выписываю ключевые предложения и думаю: а не много ли таких ключевых предложений у меня набирается? Чувствую, что я уже больше похожу на Дарью-ключницу, обвешанную ключами от барского дома. Когда обвесился так, что и передника уже стало не видно (а ведь речь идет только о главе «О религиозности и научности филологического знания»), начал писать свои «эссе», то есть, приступил к процедуре обхода тех «комнат», к каждой из которых большой или маленький ключ покачивался у меня на поясе. Начинаю писать свои эссе и думаю: а не слишком ли большие эссе у меня получаются? Кораблев пишет «густо», мыслей у него в каждой главе предостаточно, и все интересные, сразу видно, что человек необыкновенно талантливый, глубокий, но ведь и рецензия – не собрание сочинений, а нечто гораздо более короткое. Когда я спросил у редактора о предельно дозволительном объеме, мне стало страшно… Но главные были переди…

Отлично помню: я же сел за стол под впечатлением от книги в целом. И, конечно же, собирался написать не просто хвалебную, а прямо-таки восторженную рецензию. Вдруг вижу где-то в середине моих эссе, что собра… рецензия получается какой-то нехвалебной… А потом вижу, что даже уж не просто не хвалебной, а какой-то даже уж чуть ли и не ругательной…

Бросил я писать свое собрание сочинений и стал читать книгу опять. И успокоился. Она продолжала мне очень нравиться, но и труд свой я бросать не хотел. И решил, что вместо рецензии я напишу статью. И дам ей подзаголовок «Заметки на полях», так что вместо собрания сочинений, читатель будет иметь дело с собранием заметок. И речь в этом собрании идет только об одной главе, которая важна для меня не взглядами А.Кораблева (они лишь повод к этим заметкам), а тем, что творится в филологии безотносительно к Кораблеву… Глава «О религиозности…» написана блестяще, все выражено с предельной ясностью, с очень интересной, можно сказать, исчерпывающей, аргументацией, с привлечением всех участвующих в конфликте сторон, так что с точки зрения «диалогичности» (как теперь это принято называть) придраться не к чему… Все оказались выслушаны, всем дана возможность выступить, все позиции четко очерчены, уважительность к каждому упоминаемому автору – предельная… Вот черта, которой явно не хватает автору этих заметок. Кораблев удивительно этичен, никого не хочет обидеть, избегает всяких острых выражений и чреватых конфликтом ситуаций. Но это не мешает ему быть прямым и недвусмысленным, хотя…

К этому «хотя» мы вернемся в послесловии к этим заметкам… Этим «хотя» многое объясняется, о чем, впрочем, говорить еще рано. Дождемся послесловия…

Глава «О религиозности и научности филологического знания» начинается следующими словами:
«Способность филологии быть более чем наукой не может не вызывать двойственного отношения, что и выразилось в примечательной полемике двух видных филологов: Сергея Георгиевича Бочарова и Валентина Семеновича Непомнящего». (20)

Что тут называется «двойственным отношением»? Отношение разных групп, разных лиц, или отношение внутри отношения, то есть – двойственность какого-то одного отношения, его раздвоенность?.. Если речь идет о последнем, то понять такое отношение очень просто: для всякого талантливого ученого его наука есть нечто большее, чем наука. Для Ньютона или Эйнштейна физика была гораздо больше, чем физика, это была сама их жизнь, форма их духовного бытия в этом мире… Мы хотим сказать, что любая наука обладает способностью быть чем-то бесконечно большим, чем наука для тех, кто призван этой науке служить не силою внешних обстоятельств, а силой таланта… Речь у Кораблева о другом: о стремлении самой филологии (филологии для себя) быть чем-то бо?льшим, чем наука. Кораблев говорит о том, что у филологии появилась тенденция стать «религиозной филологией». Определение это дали новой филологии С.Бочаров и А.Хоц.

Кораблев: «Суть и «небезобидность» этой филологии видится ему (С.Бочарову? – В.Д.) в изменении фундаментальных соотношений между религиозным и научным основаниями: «религиозная филология» открыто и «демонстративно» утверждает верховенство религии и над искусством, и над наукой об искусстве». (20)

Так это только «видится» Бочарову или так и есть? Позиция Бочарова уточняется:
«Отстаивая свободу творчества – и художника, и ученого – «от религии, но не от Бога», С.Бочаров высказывает предположение, что, быть может, именно в таком в свободном вопрошании о «мире Божьем», в проблематичном, нерешенном, историческом состоянии, каким является искусство, и выражается его религиозное предназначение». (22)

Уточним свою позицию по отношению к позиции Бочарова и мы. Сначала Бочаров довольно резко выступает против новой тенденции подчинить искусство религии, выступает против «религиозной филологии». Но вот мы видим, что и он боится выступить резко против попыток такого религиозного «захвата». Вдруг звучит это компромиссное «от религии, но не от Бога» (цитата из С.Булгакова). Если «от религии», значит и «от Бога». К чему все эти эвфемизмы, свидетельствующие о страхе ученого перед «религией»? Именно как филолог Бочаров должен чувствовать фальшивость самого выражения «религия» по отношению к вере. «Религия» это вера вообще, вера в Христа, в Перуна, в Аллаха… Истинно верующий человек остро чувствует, что этот термин превращает сам факт веры в одно из звеньев идеологической структуры, в этом термине именно «Бог» отчуждается от Своей собственной «божественности». Термин «религиозная философия» такой же абсурд, как и термин «религиозная филология». В системе научного знания, в пределах его координатной сетки (в данном случае – в системе литературно-лингвистических понятий), такие понятия как «религия», «вера», «Бог» являются объектом познания. И в таком подходе нет никакого оскорбления ни «религии», ни «вере», ни «Богу» точно так же, как нет никакого оскорбления вере в физической теории, отрицающей сотворение мира, или утверждающей, что земля гораздо старше семи тысяч лет… Но термин «религиозная философия» или «религиозная филология» совсем другое дело. Тут «религия» выступает не в роли объекта познания, а в роли инструмента познания; методически важного понятия. Не говорим же мы «религиозная математика» или «религиозная физика». Анализ Туринской плащаницы производится не посредством религиозной химии (или физики), а посредством просто химии… Нет и не может быть религиозной филологии. И очень жаль, что Бочаров, решительно выступивший против такого рода аберрации, вдруг испугался собственной последовательности, испугался сказать, что филология это наука, которой очень опасно декларировать свою связь с именем Божьим, ибо в этой связи начинают играть роль настроения, основанные не на формально-логических доводах, а на эмоциях с политико-идеологической подоплекой.

Страницы: 1 2 3 4 5

Метки: , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток