О.А. Орлова:

— Да, наверное, отличия существуют. Когда открываешь сборник, то определить, кто из лотмановского круга, а кто — из нашего, безусловно, можно. А вот что касается сибирской школы или московской — здесь уже таких резких отличий не найдем.

И.А. Попова-Бондаренко:

— То, что составляет отличие донецкой школы, есть основа ее единства, ее «замес», факт наличности. Это, прежде всего, серьезное, живое, неконъюнктурное внимание к культурно-философским проблемам. Существует сформировавшаяся/выработанная за долгие годы культура филологического мышления, в которой органично сплетены теоретико-литературные, культурологические, философские начала. Отсюда внимание к родо-жанровым, стилевым, пространственно-временным, экзистенциальным и семиотическим аспектам гуманитарного знания и познания. При широком регистре научных интересов, среди представителей нашей школы сохраняется объединяющее (базовое) основание: системно-структурный подход, филологическая (и шире — гуманитарная) эрудиция, внимание к онтологическим и метафизическим проблемам. И, что очень важно, в работах многих исследователей живы традиции нравственного, человеческого воздействия — «учитель, воспитай ученика»…

А.В. Домащенко:

— Не знаю. Есть такие ученые, которые вполне близки к тартуским, есть и такие, которые близки к сибирским, а есть и такие, каких нет больше нигде. Пусть об этом судят люди, которые не причастны к этому. Со стороны виднее. Может, и есть какое-то своеобразие, но можно ли его определить как «донецкое»? Или, может быть, оно определено какими-то отнюдь не донецкими влияниями? Это для меня не вполне ясно.

Л.П. Квашина:

— Прежде всего — теоретизм. Мощная теоретическая база. Это конечно, и достоинство, и недостаток, потому что теоретическая школа должна быть подкреплена и хорошей исторической школой, чего у нас, в общем-то, нет. Так складывалось, и лидеры наши — теоретики, по сути, и удаленность от мест хранения всевозможных архивов, и т.д. Так что мы как бы поневоле вынуждены заниматься поэтикой.
А кроме того, еще одна особенность — это школа, которая не унифицирует, оставляет быть собой и объединяет разное.

А.О. Панич:

— Отличительные черты определяются и преимуществами, и недостатками провинциальной филологической школы — не в оценочном, а в нейтральном смысле этого слова. Что в провинции проще, а что тяжелее? Где здесь плюсы и где минусы? Минус — в том, что все отдельные научные слои очень тонки — гораздо тоньше, чем это имеет место в крупных центрах, типа Москвы или даже Новосибирска. Но именно поэтому здесь, в провинции, где каждое направление, каждая позиция представлены максимум одним человеком, гораздо сильнее стремление все это увязать и объединить. Поэтому совершенно неудивительно, что именно в Донецке, а не в Москве, не в Новосибирске и не в Тарту, развивалось направление, связанное с понятием «целостность». В какой-то степени это отражалось и на самом характере повседневного бытования этой школы: она была достаточно цельной — именно за счет того, что такое синтезирующее понятие позволяло многих объединить на уровне диалога исследователей, а не только на основании того, что было разработано. Вот это, по-моему, первая отличительная особенность. До тех пор, пока так или иначе разные люди держались этого понятия, с разных сторон, действительно школа существовала как единая клетка, единый организм.
Федоров — человек, который, придя в Донецк, прекратил существование школы Гиршмана в том виде, как это было. Он в нее внедрился и расколол. Я бы не сказал, что именно он положил начало инонаучности — просто таково было веление времени. Но наиболее яркий пример инонаучного подхода, ведущий к мифологизации научного сознания, ярче всего выразился в книжке В.В. Федорова 1994 г. ода. Хотя в не меньшей степени и в рецензии А.А. Кораблева на эту книжку. Своя своих познаша.

Э.М. Свенцицкая:

— Донецких филологов, по-моему, отличает комплексный подход к проблеме, стереоскопичность мышления и в то же время неприятие эклектики. Кроме того, особенностью донецких филологов является солидная философская база, отсутствие провинциализма, неприятие литературоведческих штампов. В то же время недостатком ряда их работ является злоупотребление специфической терминологией, неумение соотнести глобальность темы с локальным характером исследования.

В.Э. Просцевичус:

— Если бы оно было, это сообщество, то это была бы только школа Федорова, поскольку отчетливо новые принципы построения высказываний филологических обосновывает, выдвигает и утверждает и сам практикует в своих работах (к сожалению, не нашедших широкого отклика) только Федоров.
Почему тартуская школа — действительно школа и почему так много филологов (и не только филологов — семиотиков, культурологов), причисляющих себя к этой самой школе? Это легко объяснить тем обстоятельством, что признаки тартуской школы достаточно внешни и очень легко их принять и очень легко им следовать. Возьмем основополагающий методологический постулат — о том, что язык — это вторичная моделирующая система. Но этот пафос превращения филологии в точную науку и вообще культ точных наук — постепенно иссякает, и вполне естественно ожидать (я не берусь судить, в насколько отдаленном будущем) утверждение тех принципов, которые проводит Федоров.
Я рассматриваю его фигуру как совершенно одинокую. И даже в сопоставлении его работ с работами его учителя (я надеюсь, он с этим согласится) Бахтина, он резко, если пользоваться спортивной терминологией, впереди, очень далеко впереди. И это пространство между Федоровым и Бахтиным — оно даже не замечается…

Ю.Ю. Гаврилова:

— Если говорить о принципах «донецкой школы», то они изложены в работах В.В. Федорова. Хотя, безусловно, они совпадают с его собственными — не возведенными в статус «школьных». В первую очередь — это его концепция «слова-человечества», которая приводит к утверждению, что филология — внутренняя форма любого знания вообще. Если говорить об учениках В.В. Федорова, в работах которых развиваются его идеи (причем «развитие» не всегда совпадает с ходом мысли самого «Учителя»), то это, прежде всего, В.Э. Просцевичус и В.Ф. Нестеренко.

— На чем сосредоточены исследовательские и теоретические интересы донецких филологов? Как соотносятся между собой их творческие позиции? Как распределились места в донецкой школе и каково место этой школы в жизнедеятельности ее представителей?

Так сложилось, что объединяющим донецких филологов понятием стало понятие «целостность». Это центральное понятие в теоретической концепции М.М.Гиршмана — центральной фигуры в донецком филологическом сообществе. Этим понятием маркированы сборники тезисов и статей, которые удавалось выпускать в 70?80-е годы. Целостность — мера определенного и неопределенного, условного и безусловного — позволяет широко и в то же время небеспредельно очертить круг тем и проблем, изучаемых в Донецке…

И.И. Стебун:

— Основное, что я сделал в науке, это разработка эстетики украинской литературы. Меня всегда занимала проблема гуманистической сущности искусства. Когда-то Ван Гог на вопрос, что такое художественность, ответил: это значит любить людей. Я считаю, что генеральная идея, которая пронизывает всякое подлинное искусство — это идея гуманистичности.

М.М. Гиршман:

— Я думаю, мне повезло, что я оказался в Донецке в тот момент, когда образовался университет и возникла реальная ситуация, когда интерес к литературоведению, к теории литературы был не формальным и сопрягался с какой-то возможностью реального одухотворения, развития духовной жизни. Это были все-таки 60-е годы, и я думаю, что я связан с тем, что в эти годы была создана 3-томная «Теория литературы», где я участвовал и о которой Сергей Бочаров очень хорошо сказал, что кроме собственно теоретико-литературного движения это была попытка выражения новой идеологии в форме теории литературы. Вот в этот момент я появился в Донецке и оказался человеком, который привез сюда часть этой теории, а также и то, что эту теорию создавало.
Я привез сюда самиздатовского Бахтина — машинописные рукописи. Начался кафедральный семинар. Мы обсуждали работу Тынянова — как то, что является не иначе как жизненно необходимой работой сегодняшнего дня. Появились первые студенты, среди них были такие, с совершенно явными признаками гениальности, как Валера Кормачев и другие, для которых это как-то сразу стало действительно делом жизни. Все это позволило, как мне кажется, действительно возникнуть какой-то реальной связи, когда жизненно-человеческое значение и даже существование и научный поиск оказались сопряженными. Я до сих пор это воспринимаю как большую удачу в своей жизни, и я также считаю, что с этого момента удалось создать какую-то реальную общность, которая вместе с тем всегда оказывалась общением индивидуальностей. И может быть, то, что это было сопряжено с некоторой, в то время, неполной соответственностью идеологическим догматам и вызывало упреки то в формализме, то в субъективизме и т.д. , — это тоже было моментом, который как-то объединял, внутренне, и позволял вместе с тем сосредоточиваться не на том, чтобы бороться против, а на том, чтобы двигаться вглубь, благо время наше все-таки уже было вегетарианское и возможности такого рода были. И, таким образом, я воспринимаю себя как человека, вовремя попавшего в то место, где я в этот момент оказался нужен и благодаря этому, может быть, сумевшему объединить около себя тех своих учеников, в которых я, собственно, вижу свое наибольшее счастье в жизни. И я считаю, что самым главным моим достижением является то, что мне удалось сделать вместе с учениками.
А что касается моих основных тем — их я вынес в заголовок своей книги: целостность — ритм — стиль — диалог. Это, действительно, не просто понятия, а некие именно смысловые центры, которые были для меня, как я сейчас думаю, потенциально всегда, но все-таки с разной степенью выявленности. Целостность, я берусь это утверждать, это то, что прошло вместе со мной с самых первых моих работ до нынешнего дня; ритм — это, пожалуй, было первым, с чем у меня сопрягалась целостность наиболее отчетливо на первом этапе работы; затем — движение к стилю; и, наконец, движение к диалогу, который прояснился как некое базовое понятие позже, но, как мне кажется, в том, что я делал с самого начала, была некая принципиальная основа для того, чтобы эта встреча с уже не только поэтикой, но и теорией и философией диалогизма состоялась.

В.В. Федоров: — Мое место в донецкой школе?… Есть. Мне кажется, есть. Потому что, возможно, я довожу до некоторой гипертрофии онтологический аспект. Для меня он является не только одним из аспектов, даже нельзя сказать преобладающим, а можно сказать единственным. Может быть, именно эта гипертрофия онтологизма художественного образа и отличает мое представление о художественном. Но это тоже вписывается в донецкую школу…

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток