Человек предполагает, а располагает кто-то другой. Кто-то собирает нас в сообщества, внушает мысли и речи, организует события и поступки. Несомненное участие чьей-то воли в делах наших тем ощутимее, чем более мы пытаемся переиначить не нами, но через нас осуществляемый замысел.

Мы пытаемся спрашивать у себя и друг у друга: кто мы? почему мы вместе? что мы делаем и зачем?

Мы пытаемся, собравшись вместе, осмыслить понятия, которые почему-то оказались главными в нашем профессиональном лексиконе: что такое «целостность»? что такое «поэтический мир»?..

Мы пытаемся, собравшись вместе, вызвать дух кого-нибудь из учителей и с его помощью уловить и сгустить невидимо витающее в воздухе и устроить нескучное представление собравшей нас вместе истины: карнавал? театр? катехизис?..

Мы пытаемся мыслить целостно, миропоэтически, диалогично, полифонично и т.п. и надеяться, что этот наш опыт кому-нибудь пригодится…

Возможно, какой-нибудь будущий Рафаэль когда-нибудь напишет фреску — «Донецкая школа».

В центре он изобразит идущих и о чем-то спорящих Гиршмана и Федорова. Они увлечены, но споткнутся, если не обойдут сидящего на их пути Клепалова.

За ними виден восседающий на троне из опубликованных книг Стебун, а также — на груде неопубликованных рукописей — Борисенко. Они тоже спорят — о гуманистической сущности искусства.

По обе стороны от идущих — их коллеги и ученики.

Домащенко и Кораблев, с бокалами в руках, выясняют, кто из них Амадей. К ним направляются Красиков и Панич. Просцевичус уже выпил, без них, и пошел за Федоровым.

Что-то изрекает, с чашкой кофе в руке, Дмитриева. Гаврилова записывает изреченное. Здесь же Бахаева в окружении внимающих ей.

Последние истины обсуждают три грации — Гелюх, Сенчина, Орлова.

В иноземных одеяниях, в некотором отдалении — Mironenko, Popova-Bondarenko и другие. Доносятся английские, французские, немецкие и им подобные слова.

Склонилась над книгами Квашина. Отодвинув книги, смотрит в небеса Гнатко. Накинув ложноклассическую шаль, на чьем-то черновике пишет Свенцицкая.

Что-то веселое затевается в компании молодых, где Кочетков, Куралех, Кноблох

Сам по себе, с лирою в руке, бродит Медовников

А какой-нибудь будущий Лаэрций докажет, что понятие «целостность» производно от понятия «всеединство» и является его идеологическим эвфемизмом, поскольку донецкая доктрина — это, как теперь всем известно, филологическое продолжение русской философской традиции…

Пойдя дальше, путем аналогий и анагогий, сплавляя серебро и бронзу двух веков, он обнаружит поразительное сходство этих парадигм.

А пытаясь найти этому сходству онтологическое объяснение, он, быть может, выскажет предположение, что мировоззренческие позиции и оппозиции, которые в свое время распределились между Вл.Соловьевым, Н.Федоровым, П.Флоренским, Н.Бердяевым, С.Булгаковым, В.Розановым и др., существовали как бы изначально, предопределенные объединившей их идеей всеединства. Таким же, заключит он, предопределяющим и объединяющим свойством обладает и идея целостности, которая с необходимостью развертывающегося умозаключения не могла не породить нового Соловьева, нового Федорова, нового Флоренского и т.д.

А какой-нибудь будущий Пифагор, используя новейшую технику, воспроизведет потрясающую умы и души музыку сфер, выражающую первоначальное единство полноты бытия и индивидуального существования здесь и сейчас живущего человека, их необходимое саморазвивающееся обособление и сохраняющуюся глубинную неделимость…

А какой-нибудь будущий Роден поставит в Донецке памятник Великому Теоретику, который, живя в стороне от больших дорог культуры и цивилизации, развлекает себя и коллег фантастическими предположениями и почти не надеется, что хоть одно из них когда-нибудь сбудется и подтвердится…

Размышляя, еще не в камне и не в бронзе, о мимотекущей жизни, о чем еще предположить?

Возможно, филологи рождаются и живут не только в провинции и не только в провинции задумываются о целостности бытия…

Возможно, о целостности бытия нельзя сказать ни словами, ни даже молчанием. Впрочем, возможно, молчание столь же несовершенно, как и слова, и лишь в общении, притом в таком, когда слово становится молчанием, а молчание — словом, обнаруживается смысл, заслуживающий того, чтобы в него вникать…

Возможно, ирония не должна быть ни способом мышления, ни средством интеллектуальной самозащиты. Но в условиях войны, столпотворения и прочих сумасбродств как без нее? Говорят, она помогает не утонуть в общем словесном потопе и не умереть от молчания и одиночества…

Возможно, все слова, какие можно любить, уже сказаны, и все наши попытки мыслить и высказываться кажутся наивными и уже не имеющими смысла, и вся история человеческая, может быть, уже заканчивается, если мы, дробясь и рассыпаясь вместе с миром, в котором живем, вспоминаем о целостности…

А может, она только начинается?..

Опубликовано:

Кораблев А.А. Донецкая филологическая школа: Опыт полифонического осмысления. — Донецк, 1997. — С.149-160.

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток