МЕДОВНИКОВ,
или
ПРАВИЛА ИМПРОВИЗАЦИИ

Вечер. Комната. Окно.
В креслах Автор и Критик.


Критик:
— И все-таки – почему человек пишет стихи? Неужели это такая же естественная потребность, как дышать или принимать пищу? И неужели она присуща каждому из нас, а не только тем, кто «избран» и «призван»? И не означают ли эти вопросы, что наступает эра каких-то иных отношений с неведомым?
Если попытаться представить, как изменялось отношение к поэтическому творчеству за последние два-три тысячелетия, то можно было бы сказать так: поэзия-призвание постепенно превращалась в поэзию-состязание. И хотя одно другого, пожалуй, не исключает, но, согласимся, это все-таки существенные метаморфозы: в одном случае поэт как бы не озабочен мирской славой – он исполняет некий долг перед вечностью, в другом – он должен стать непременно первым, обойдя не только современников, но и предшественников.
Так вот, сейчас, когда количество умеющих слагать стихи, и стихи, заметим, хорошие, полноценные, достигло обескураживающих и пугающих величин, становится очевидным, что отношение к этому делу не может оставаться прежним. Нет, поэзия не перестает быть призванием – но призываются к ней почему-то очень многие, слишком многие. И она не перестает быть состязанием – но из-за количества участников, как известных, так и мало кому известных, определить победителя уже не представляется возможным (не считать же лучшими поэтами тех, о ком пресса и телевидение говорят, что они лучшие). Поэзия не перестает быть тем, чем она была, но обретает новые свойства и особенности – становится естественным продолжением нашего жизненного бытия, необходимой частью нашего земного существования. Поэзия становится частным делом, как выразился один поэт-нобелиат. Поэзия, спустившись некогда с парнасских вершин, оставляет ныне ристалища и арены, стадионы и ринги. Она просто приходит к нам в дом, не различая достойных и недостойных, без предупреждения — как любовь. Она приходит однажды и непременно, пусть двери заперты и окна заколочены. Мы не знаем доподлинно, кто она, наша таинственная гостья, но мы можем чувствовать ее присутствие, если она действительно соблаговолила к нам снизойти.
Да, поэзия – это то, что свыше. Свыше, но – с нами и в нас, наша спящая память о высоком. Она может явить себя в любом душевном движении, в любой, даже самой непритязательной фразе, вовсе не рассчитанной на аплодисменты. И может, в этих случаях, когда она ни на что не претендует, не стремится никого поразить, очаровать, прельстить, когда она как бы наедине с нами, когда ее цель – она сама, – может, тогда она полнее всего выражает свое существо?
Известно, что стихи писали В.Соловьев и П.Флоренский, А.Чижевский и Н.Морозов, а также многие другие, которых мы помним не как поэтов. Чем же объяснить эту блажь – изъясняться на языке птиц и богов? Или здесь и объяснять ничего не нужно? Если написанное производит впечатление невозможности существования в какой-либо иной форме, кроме той, в какой оно существует, — значит, его существование оправдано. А зачем – это уж не нам решать.
Если правы древние, что поэзия – это род безумия, то тогда понятно, почему так редко удаются стихи литературным критикам и литературоведам, кому по роду деятельности приходится умствовать и мудрствовать. Поэт-филолог вынужден преодолевать, переплавлять в золото поэзии не только весь окружающий мир, но и бросать в этот тигель и себя самого – все свои знания и представления о сущности того, о чем поэту знать не положено.
Стихи известного донецкого филолога, литературного и театрального критика Станислава Медовникова – один из таких алхимических опытов. С одной стороны – их трудно воспринимать вне личности автора, вне его литературных взглядов и пристрастий, экспромтов и импровизаций. С другой стороны – это все-таки что-то самодостаточное и самоценное, поскольку это стихи.
Пользуясь счастливым случаем, когда передо мной не только стихи, но и сам автор, попытаюсь расспросить его: так ли он понимает поэтическое творчество и современную поэтическую ситуацию, как я только что представил, или как-то иначе?

Автор:
— Не могу удержать в уме такую длительность, как тысячелетия, поэтому стану говорить о вещах более осязаемых. Поэты перестали быть особой кастой, они – как все. «Призвание» – это область антиквариата. Вы призваны? Покажите повестку или мандат. Для меня поэзия – продолжение и часть речи. А речь дарована всем нам. И каждый может подняться в ней до той высоты, до какой способен.
Да, поэзия стала частным делом, ибо перестала быть государственным. Помните, как величали когда-то эту сферу деятельности: властительница умов, совесть нации. Теперь все это можно найти на факультете… ненужных слов и выражений. Поэзия стала теперь еще и личным делом, личным выбором всякого, кто на это решился. Добычей архивариуса сделались разного рода литобъединения и студии, в прежнем, классически-советском образе. Теперь никто не вытащит в поэты за уши, никто не станет им «за компанию». Остается только право пробовать и рисковать. И никаких привилегий. Схлынет ажиотажный интерес, и наступит время, когда на островке поэзии останутся немногие, зато преданные и подлинные. Это нормально и справедливо.
Не знаю, откуда приходит лирический импульс, «первотолчок» – «свыше» или с какой-либо другой стороны. Для себя я никак не могу разрешить одно тугое противоречие. Любое стихотворение – это особый, почти клинический случай. Каждый раз это уникальное совпадение состава воздуха, каких-то сезонных ожиданий и состояние духа на пятницу в два часа пополудни. А, может быть, и просто следствие мимолетного настроения, чьей-нибудь доброй улыбки или злобного окрика. Оттиск этого состояния и запечатлелся в восьми или двенадцати строчках на листке бумаги. Листочек положен в ящик стола. Между тем воздушные массы переместились с запада на восток, возникли новые обстоятельства, и случилась к тому полная перемена чувств. А листочек прозябает в ящике стола. И вот однажды автор его достает и начинает над ним колдовать, доводя до третьей степени совершенства. Но стихотворение давно остыло и застыло в своей первозданности. И работа автора над текстом напоминает анатомический театр. В одно и то же чувство нельзя впасть (вляпаться) дважды. Но надо же придать стихам «товарный вид». Текст, конечно, можно отшлифовать, а переживание невозможно вернуть, тем более как-то его улучшить. И, стало быть, остается голое мастерство, лишенное вдохновения. Итак, что вам больше по душе: тонкая ювелирная работа, огранка ископаемого камня или трепет живого чувства?
Теперь… к вопросу о том, «как наше слово отзовется»…
«Думай о розе», — советовал один восточный философ. Зной или ливень на дворе, чума или праздник в стране… Тебе нет до этого дела. Думай о розе! И в свой последний час.
Желание пощекотать нервы, пустить пыль в глаза – родовое клеймо массовой культуры. Чем более ты независим от других, от расхожих мнений, от толпы и от молвы, тем ты интереснее всем. Если же поэзия ведет себя как перезревшая женщина, желающая нравиться всем и каждому, то ее место в неприличном доме. Лучше всего стихи удаются на высокой башне, где есть только слуховое окно. Не следует, однако, затевать великую стройку: эта башня всегда с тобой. Современники восхищались французским поэтом Г.Аполлинером: он целыми днями писал стихи в шумном кафе. Мемуарист, однако, в упор не увидел той самой башни, в которой Аполлинер укрылся ото всех. Там же в кафе.
Трудно ли писать стихи людям «смежных профессий»? Иные литературоведы напоминают мне тюремщиков. Они ходят по коридорам, бодро позвякивая ключами, открывают камеры, проветривают их – в общем, соблюдают режим. Только в этих самых камерах, где должны содержаться сонеты, элегии, мадригалы, газели и другие некогда плененные ими узники, давно уже никого нет. Но ученые стражи упорно продолжают свой бесконечный обход. Это тяжелый случай. Но, как Вы прекрасно знаете, Александр Александрович, в нашем климате такие звери не водятся. Ну, а если вы живете в доме, пусть с одним, но распахнутым окном, то птица вдохновения может залететь и к вам. Надо только терпеливо ждать и быть готовым. И однажды она сядет на подоконник. Только не надо ее грубо хватать, окольцовывать, исследовать и определять скорость полета, не надо сажать в клетку. Лучше затихните, исчезните, растворитесь в воздухе, как будто вас и не было никогда. Может быть, она сядет вам на плечо. Но, ради Бога, не пытайтесь ее удержать. Эта особь в неволе не размножается.
И еще хочу сказать, пусть даже и некстати. Как и все самое драгоценное в этом мире: счастье, любовь, талант, красота – лучшие стихи даются нам даром. А упорным трудом можно заработать лишь какой-нибудь значок.

Критик:
— Мне вспомнилась картина Караваджо, которую я увидел в Риме, в соборе Святого Луиджи. Темное, тесное помещение, то ли трактир, то ли контора, куда входит Христос с учениками и властно указывает на одного из сидящих. Тот изумлен: «Я?!» Картина называется «Призвание апостола Матфея».
Думаю, что изумление человека, призванного к поэзии, должно быть столь же велико. Он может работать страховым агентом, библиотекарем, даже филологом, но при этом быть призванным – и становиться Кафкой, Борхесом, Эко… Или даже так: кафкой, борхесом, эко… Величина достигнутого будет зависеть от того, насколько ответственно человек отнесется к своему призванию. Если бы талант произрастал сам по себе, как дерево, тогда достаточно было бы схоронить его в душе и ждать. Но ведь сказано наоборот.
А еще раньше мудрые древние греки говорили: «прекрасное – трудно». И знаменательно, что это изречение – по-гречески – записывает Блок в записную книжку – причем именно тогда, в тот исторический момент, когда происходит «восстание масс», т.е. когда искусство повсеместно «демократизируется» и возникает иллюзия его доступности.
То, что пишущих становится больше, едва ли означает, что изменяется природа поэзии. Изменяется, стало быть, человек. Законы поэзии, как и законы природы, остались прежними, и оттого, что мы не захотим их знать и признавать, они не перестанут предопределять наше существование. Чтобы взлететь, надо преодолеть силу тяготения. Чтобы создать стихотворение, надо преодолеть материал. Не воображать себя летящим, а действительно лететь, и не вниз, а ввысь.
Пожалуй, я соглашусь, что поэзия – это «часть речи». Но согласитесь и Вы, Станислав Васильевич, что это совершенно особая, «иноприродная» ее часть. Речь – такой же «материал», как и все неповторимые мгновения жизни, которые для Вас так важны и значимы, как вообще все, что преодолевается в поэзии, становясь иным. Поэзия – это «пресуществленная» речь: «вода», ставшая «вином». Как узнать, свершилась поэзия или нет? Попробовать на вкус. И тут уж без обмана: или она есть, или ее нет.
Я что хочу сказать: поэзия хотя и дается даром, но этот дар ко многому обязывает. Дар – это и есть призвание, перст указующий, если изъясняться высоким слогом, или, говоря современным языком, это программа, которую человек побуждается осознать и исполнить.
Возможно, дар поэзии – призвание каждого человека (как «счастье», «любовь» и другие перечисленные Вами ценности). Но если чудо поэзии перестает казаться делом избранных – значит, небо становится ближе?

Автор:
— Все это очень привлекательно: избранные, призванные, бегущие по волнам, отмеченные перстом Божьим. Но как только число «призванных» достигает штатного расписания стрелковой роты, они тут же огораживают свой участок забором, вывешивают табличку: «Прием окончен», затем избирают себе кумира и объявляют себя единственными носителями Прекрасного. Отныне путь в поэзию проходит исключительно через этот заповедник. Вводится пропускной режим. Все вновь призванные подозрительно похожи на курсантов более раннего призыва.
Omnia praeclara rara (все прекрасное редко) – мудро заметил Цицерон. Количество труда выросло неимоверно, а прекрасного больше не стало.
Что касается законов поэзии и природы, то их писали всего лишь люди, не знающие ни замысла, ни промысла, ни собственного предназначения. Завтра придут другие поколения и все законы перепишут заново.
Легко и просто поверить в то, что стихотворение – это всего лишь «преодоленный материал». Подобная формула удобна в учебном процессе. Но скажите, ради Бога, какой «материал» преодолевал Гавриил Державин, сотворяя вот эти знаменитые строки:
Неизъяснимый, непостижный!
Я знаю, что душе моей
Воображение бессильны
И тени начертать твоей.
Если мы сводим творчество поэта к упрямству преодоления, к мощи прохождения сквозь твердые слои породы, то этим самым резко ограничиваются горизонты поиска истины, ибо, по словам Андрея Платонова, «истина всегда тайна, очевидной истины нет».
Да здравствует вольное парение и свободный полет! Но что же доказывает эта метафора? Представьте себе, Александр Александрович, двух мужиков у пивного ларька, жарко спорящих о том, кто из них выше взлетит. «Пресуществленная» речь: «вода», ставшая «вином» – это, согласитесь, область чуда. А труд и наука здесь совершенно не при чем. Трудиться надо не над стихами, а над собой.
Хочу коснуться еще одного Вашего высказывания. «Величина достигнутого будет зависеть от того, насколько ответственно человек отнесется к своему призванию». Призвание самодостаточно. Оно не нуждается в признании. Не мы им, а оно руководит нами. Ничего общего с хорошим поведением оно не имеет. В противном случае это не признание, а правила для учащихся. Призванный не должен заботиться о «величине достигнутого». Излишняя суета вокруг этой «величины» – скорее примета самозванца.
Вы утверждаете, что поэзия есть чудо. Я тоже в это верю. А чудо – это частица Божественного Откровения.

Критик:
— Мы ведь не о союзе писателей говорим, Станислав Васильевич, и не о членстве в ПЕН-клубе. Парнас – это что-то вроде Шамбалы: многие ищут туда дорогу, но допускаются все-таки избранные. И происходит это вовсе не по чьей-то воле, а по законам, над которыми человек не властен. Законы же поэзии, как и законы природы (если это не одно и то же) не «пишутся», они – «открываются».
«Прекрасное редко»? Прекрасно сказано. Но не потому ли прекрасное редко, что оно – «трудно»? Построить храм или дом-коробку – это, согласитесь, не одно и то же. И почему Вы решили, что труда стало больше? Гоголь по 8 раз переписывал свои произведения, а иной современный писатель едва перечитывает написанное.
Когда храм кажется улетающим ввысь – это значит, что тяжесть и косность его материала преодолена. Когда стихотворение кажется нерукотворным – это значит преодолены слова, из которых оно составлено, и жизнь, о которой оно помнит, и сам человек, который его сложил. «Преодоление материала» – это, действительно, рабочий термин, но он понятен мастерам, которые знают свое дело и не смущаются его непрекрасной конкретностью. И коль Вы упомянули старика Державина, то как тут не вспомнить Пушкина, который писал, что кумир Державина на 1/4 золотой и на 3/4 свинцовый. Иначе говоря, Державину лишь на четверть удалось преодолеть жизненный и словесный материал, хотя и этого оказалось достаточно, чтобы остаться в истории.
Не понимаю, почему Вы думаете, что «призвание» – понятие архивное, пыльное и ни к чему не обязывающее? Вслушайтесь: «при-звание», «призыв», «зов». Так что же делать человеку, если он слышит этот зов: идти или довольствоваться сознанием, что он зван?..

Автор:
— Стихи не менее естественны, чем междометия и не более сложны, чем те, кто их пишет. Если отбросить мифологию и широковещательные декларации о том, что поэт больше, чем поэт, а стихи есть некое священнодействие и пророчество, то пространства для стихов остается совсем немного. Конечно, простой переход через проселочную дорогу можно возвеличить до события вселенского масштаба. Это великолепно умели делать поэты прошлых эпох. Философствовать в стихах – несоразмерное занятие. Все равно что детским сачком пытаться поймать орла.
Таким образом, сфера стихосложения оказывается где-то между высокой метафизикой духа и низовой повседневностью быта. В этом коридоре и сосредоточивается наша «личная» жизнь. Именно здесь мы больше всего принадлежим себе, а не Богу, государству, корпорации или семье. Это та сторона, которая не подчинена никакому регламенту и не имеет никакого публичного выражения. Она находится на полпути между работой и домом. Это наши робкие вздохи и тайные надежды, случайные взгляды и мимолетные встречи. Стихи возникают за пять минут до отхода поезда или в первые мгновения после пробуждения.
Больше всего стихи похожи на сны: приходят неизвестно откуда, уходят неизвестно куда. Подобно снам, стихи фрагментарны, случайны, загадочны. Их предметный мир неотчетлив, персонажи призрачны, время виртуально. Логики в них мало, зато есть иносказание.
Мой сон – это стихотворение, которое мне послано кем-то, а мое стихотворение – сон для другого. Сны и стихи – это соединительная ткань, непонятным, но иногда счастливым образом соединяющая людей.

Критик:
— Зачем же отбрасывать мифологию и тем более завещания великих поэтов? Конечно, дело поэзии значительно упрощается, если называть этим словом все, что нам кажется поэзией: медитации, левитации, основные и неосновные инстинкты, те же сны наконец… Простой переход через проселочную дорогу, действительно, может стать событием мирового значения, если его осмыслит Мартин Хайдеггер, но и это еще не основание считать эту акцию поэзией. Поэзия – это поэзия и ничего больше, и возникнуть она может не только «за пять минут до отхода поезда», но и через пять минут после его крушения.

Автор:
— Немало есть поэтов всяких рангов, размахивающих искренностью, как флагом. Искренность или глупа, или отвратительна. Искренне лают собаки. У них это хорошо получается. Между тем все гадости и злодейства делаются «от всего сердца». Любая искренность в стихах обречена на банальность или на высказывание вслух таких вещей, о которых бы лучше промолчать. Подлинным восторгом сияют глаза юной поэтессы, но слова, упавшие на бумагу, тривиальны до жути.
Поэзия – это сложная система фильтров, целый веер сдержек и замедлений. Наивные чувства слишком элементарны по своему составу, а бездны горечи, скопившиеся в душе у каждого взрослого, не стоит обрушивать на несчастного читателя. Читатель – не отхожее место.
Жизнь – это выбор, а поэзия – еще и отбор. А искренность – это сырье. Навоз искренности неуместен в высоких чертогах поэзии. Вы же сначала сдираете кожуру с банана, и только потом уже…
И, наконец… как Вы определите не только степень, но и само присутствие искренности. Как, вообще, можно узнать искренность на бумаге? У Вл. Маяковского есть строка: «Я люблю смотреть, как умирают дети». Это искренность или эпатаж? Воззвание к искренности оправдывает умственную несобранность, душевную расхлябанность, отсутствие воображения.
В стихах интересны неожиданный ход мысли, тонкость наблюдений, глубокая, яркая рифма, изящный оборот речи… Искренность же топорна и неуклюжа. Искренность хороша в парке под луной или в ночном поезде, на исповеди. Искреннее всех попугай, с упоением повторяющий: «Гоша хороший! Ласковая птичка!» Как можно в одно и то же время быть искренним и подыскивать рифму?
Кстати сказать, искренность и вдохновение – антиподы. Первая предельно (до неприличия!) распахнута и расхристана, а вдохновение есть «тот высокий терем», куда «нет хода никому», кроме того, кого оно посетило. Искренен тот, кто страшится одиночества.

Критик:
— Разве я что-то говорил об искренности? Но теперь, после Ваших инвектив в ее адрес, должен ли я сомневаться в искренности Ваших стихов? Может, Вам показалось, что я призываю Вас «говорить правду, только правду и ничего, кроме правды»? Уверяю Вас, я говорил о другом, когда рассуждал о призвании.
Каюсь, и вполне искренне, что искренность не вызывает во мне чувства «отвращения». По-моему, это все-таки хорошее, хотя и редкое, качество. Другое дело, что искренность – это еще не поэзия, как думают некоторые, и в этом я с Вами вполне согласен.
Эх, был бы здесь Пушкин, он бы нас рассудил. А впрочем, не кажется ли Вам что он предвидел наши споры и заранее дал ответы на наши вопросы?
«Что в имени тебе моем?»… Это ведь и нам сказано.
«Я вас любил так искренно, так нежно…» Если это ложь, то что есть истина?

Шаги на лестнице.

Опубликовано:
Кораблев А.А. Донецкая филологическая школа: Традиции и рефлексии. — Донецк, 2000. — С.182?189.

Метки: ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток