Актуальной продолжает оставаться также конкретизация основных характеристик художественной целостности в структурно-композиционном строении литературного произведения, например, в «ромбической» (от слова «ромб») модели отношений его слоев, или уровней, от первоначального единства ритма к обособлению фабулы и сюжета, изображаемых событий и их субъектов, а также событий и субъектов их словесного изображения, а затем к преображению этой множественности в личностное единство — другая вершина ромба, — или триединство: автора-героя-читателя с их суверенной совместностью, взаимодействием и глубинной неделимостью.

Наконец, еще один из нашего перечня вопросов: какова степень необходимости возникновения места для литературоведа, как в сформулированном вопросе, в перспективе от целостного произведения или от поэтического мира? Прежде всего скажу, что сочетание «целостное произведение» представляется для меня, в моей логике, просто невозможным. Целостность — это не атрибут или признак произведения. И не о целостном произведении я бы говорил, а, скорее, о произведении целостности — и в том смысле, что целостность бытия производит произведение, и в том смысле, что произведение воспроизводит художественную целостность в динамике воплощения художественного мира в художественном тексте. Произведение воспроизводит связь между целостностью бытия и конкретным жизненным целым индивидуального существования, воспроизводит оно и необходимость осмысления, осознания этой связи, в частности, связи между познанием произведения и пониманием того, что осмысляется произведением. Изучать произведение и понимать нечто произведением — это, вообще-то, разные сферы деятельности, но они необходимо связаны у литературоведа, который всегда ищет меры между ними и тем самым ищет и уясняет себе свое место и свое сознание, проясняя область и границы профессионального литературоведческого знания и осознанного незнания.

Д.П.Бак в недавней статье, специально посвященной этой проблеме, критикует и концепцию целостности, в частности, мои работы, и концепцию поэтического мира В.В.Федорова и считает, что в одном случае, теоретизм и чисто познавательное отношение к словесно-бытийной целостности, а в другом случае — полное погружение в самодостаточный «поэтический мир» не позволяют ни там, ни там «обнаружить специфическое и уникальное «место»… литературоведа». Сам же Д.П.Бак (кстати, я надеюсь на его последующее участие, поскольку в известном смысле мы можем считать его, так сказать, черновицко-донецко-кемеровско-московским литературоведом) формулирует позитивное решение следующим образом: «На литературоведа возложена особая миссия: не просто зеркально, предельно адекватно отразить, познать целостность произведения, но вернуть завершенный, вычлененный из жизненного потока результат встречи трех участников эстетического события в сферу реального ответственного поступка-дела. Только таким образом будет восстановлена и подтверждена «архитектоника действительного мира» или иначе «архитектоника целостного переживания мира». Но ведь это резюмирующее заключение со ссылками на «философию поступка» М.М.Бахтина очень хорошо формулирует общечеловеческую задачу — это задача вообще всякого живущего здесь и сейчас человека. Очень бы хотелось думать, что есть возможность считать литературоведа наиболее близко стоящим к этой задаче и, тем самым, человеком по преимуществу, и относить эту задачу в первую очередь к нему. Но я сомневаюсь в такой возможности и предпочитаю формулировку, перефразирующую хрестоматийно известный текст «Литературоведом можешь ты не быть, но человеком быть обязан». А уж если становишься литературоведом, неизбежно, по-моему, и чисто познавательное отношение, и усилие, направленное на то, чтобы в каждой конкретной историко-культурной и индивидуально-творческой ситуации прояснить связь и переход знания своей части в участие в целостности, которая превышает любое конкретное целое.

Повторю: любое — и литературоведческое, и филологическое, и философское, и всякое иное. При всей своей привлекательности для филолога мысли В.В. Федорова о том, что (цитирую фрагмент из последней книги) «филолог есть внутренняя форма, единая для всех субъектов частного знания, знание о слове (знание слова) есть внутренняя форма всех специальных знаний… физик, таким образом, есть производное от филолога», я все же не могу с этим вполне согласиться, при всей, повторю, привлекательности этого тезиса. По-моему, у филолога есть свое принципиальное различие между тем, что Владимир Викторович называет «внутренней формой», и иноформами; принципиальное различие между действительным единством бытия жизни и той частью действительности познания, которая становится исторически изменяющимся в культурах филологическим целым. Во всяком случае «Слово, которое было в начале», не есть, по-моему, только и исключительно филологическое слово. А если слово филологическое безусловно причастно к тому, что было вначале, то в той мере, как к нему по-своему причастны и математическое слово, и философское слово, и слово лирическое. Они причастны к первоначальному единству бытия, сознания и слова, их необходимому саморазвивающемуся обособлению и требующей усилий для своего проявления их глубинной неделимости.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Метки: ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток