Эпизод семинара «Битва титанов«.

Доклад М.М. Гиршмана «Литературное произведение как художественная целостность. Истоки и основное содержание понятия»

Можно и даже должно искать истоки понятия «целостность» в самой глубокой древности, в самых первых утверждениях о том, что «бытие одно и неделимо», что «едино бытие и мысль, его узнающая». Что же касается художественной целостности или представления о художественном произведении как об универсуме в образе искусства, то становление и развитие этого понятия соотносится прежде всего с переломом XVIII-XIX вв. и последующей эволюцией классической эстетики Шеллинга, которого я только что процитировал, эстетики Гегеля и постклассической эстетики XX века. Анализ истории этого слова и движения соответствующего понятия — это, по-моему, очень интересная и актуальная перспектива современных исследований.

Но мне бы хотелось в сегодняшнем докладе локализовать эту проблему и сказать более подробно об истоках актуализации целостности в 60-е годы, когда и я стал одним из участников этого процесса, так что я мог бы говорить и о личном пути обращения именно к этому понятию и осмысления его основного содержания. Причем, пытаясь, насколько это возможно, говорить о том, как это было в конце 50-х и в 60-е годы, я, конечно, не могу, даже если бы захотел, отрешиться и от сегодняшнего своего взгляда середины декабря девяносто четвертого года. И, сознавая эту и личную, и временную ограниченность, я все же думаю, что в таких ограниченных пределах все-таки могут проясниться какие-то промежуточные итоги и перспективы, в соответствии с установкой нашего семинара.

Для меня несомненно, что мощным стимулом оживления и развития представлений о литературном произведении как целостности стала трехтомная «Теория литературы», работа над ней во второй половине 50-х годов, обсуждение и развитие ее идей в 60-е годы. Один из ее критиков иронически говорил тогда, что вся трехтомная «Теория литературы» — это по существу своему «употебненный Гегель», а со второго тома — и «всепобеждающий Бахтин». Имеет смысл, по-моему, ныне осмыслить эту иронию как комплимент.

В самом деле, трехтомник опирался на возвращение и обновление традиций философской эстетики и поэтики в их взаимосвязи. Так что именно в этом контексте встретились и в моем кругозоре гегелевская характеристика поэтического произведения как «индивидуального единства, в котором всеобщее и целостная индивидуальность должны быть просто тождественными, самоцелью для себя, замкнутым целым», и представление Потебни об аналогии произведения и слова в их несомненном единстве и сходной внутренней расчлененности, позволяющей говорить о внутренней интенсивной бесконечности этого единого слова-произведения, и суждение Бахтина о литературном произведении в его событийной полноте, включая сюда и его внешнюю материальную данность, и его текст, и изображенный в нем мир, и автора-творца, и слушателя-читателя…

Философско-эстетический и литературоведческий контекст, о котором я говорю, тоже представлял собой очень значительную разность составляющих его моментов. Особенно если добавить к уже названным мною авторам очень актуального для моей работы в то время над главою «Стихотворная речь» Ю.Н.Тынянова с его взглядом на стиховое творчество и на стих как динамическую речевую конструкцию, формирующую специфическую семантику стихового слова, и особенно с его идеей о том, что единство произведения не есть замкнутая симметрическая целость, а развертывающаяся динамическая целостность. Эта разность проявлялась и переходила даже и в отчетливое противостояние, где Бахтин, скажем, выступал как антагонист Гегеля в эстетике и Тынянова в поэтике. Но я-то как раз не воспринимал их как антагонистов. И общее для них слово «целостность» представлялось мне не случайным совпадением, а реальной содержательной общностью, которая может быть раскрыта и развита при новом обращении, так сказать, к творческому первоисточнику — художественному произведению и обновлении теоретического вопроса о том, что же оно такое, что же оно собою представляет и каков адекватный ему содержательный масштаб. Я думаю, что одно из самых несомненных достижений 60-х годов в теории литературы как раз связано с преодолением ограниченных трактовок соотнесения художественного произведения только и исключительно с общественно-исторической, психологической и с какой угодно иной действительностью. Этому начинает противостоять соотнесение художественного произведения с не укладывающейся ни в какой реально-исторический масштаб полнотой бытия, - как пишет Бахтин, «полнотой космического и человеческого универсума», так что в основе произведения лежит «модель последнего целого, модель мира…».

О содержательной основе, адекватной искусству и науке, наиболее ясно сказал в то же время, когда создавалась и обсуждалась трехтомная «Теория литературы», Мераб Мамардашвили. И это еще один очень важный философский исток обсуждаемого сегодня понятия. Содержательная основа науки и искусства, по его словам, это «гармония и порядок в мире, в котором человек живет, но большем, чем он сам… сцепление и образ явлений целого, стоящие вне человеческих надежд, упований, желаний, использований, интересов, ценностей… Человек в этом смысле существо уникальное… ориентированное на высший (в том числе и внутри себя самого) порядок и стремящееся знать о нем, т.е. знать о том, что не имеет никакого отношения к последствиям для человеческого существования и интересов, несоизмеримо с ними и ничем из них не может быть ограничено». Единственное, что вызывало и вызывает у меня здесь неполное согласие — это «не имеет никакого отношения» и «несоизмеримо». «Ничем из человеческих мерок не может быть ограничено» — да; и вообще культивирование сознания относительности человеческой меры — да. Но почему «никакого отношения» и совсем «несоизмеримо» с конкретностью человеческого существования? Тем более, что дальше Мамардашвили замечательно говорил о том, что «объективное знание как таковое неотделимо от достоинства и самосознания человеческого существа, от сознания им своего места в мироздании, от сознания высшей личностной свободы и независимости». Получается: и неотождествимо с человеческим существованием, и неотделимо от него. Вот это состояние, мне казалось тогда и кажется до сих пор, наиболее точно только и можно передать понятием «целостность», имея в виду первоначальное единство полноты бытия и индивидуального существования здесь и сейчас живущего человека, их необходимое саморазвивающееся обособление и сохраняющуюся глубинную неделимость. Именно эти три компонента и образуют, на мой взгляд, основное содержание этого понятия.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Метки: ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток