Интервью с Диной Ивановной Гелюх было помещено в студенческом самиздатском журнале неклассической филологии «Amadeus» (редактор и интервьюер — Анна Вчерашняя).

- Давайте начнем с начала. Я имею в виду приход на филфак. У всех ведь по-разному бывает: у кого — случайность. У кого — судьба.

- У меня все запутано. В школе и математика, и литература были у меня на равных. И я, честно признаться, что филологом буду, никогда не думала. После школы поступала в Московский институт международных отношений. Сдала-а. Три экзамена на «пятерки», а последний – географию — на «тройку». Меня спросили, жители каких островов в Тихом океане говорят на английском языке. Ну, я и села.

- Сильно переживали?

- Горевала, да. Это такой удар был по самолюбию. Я несколько самонадеянная была девица в свое время.

- А сейчас, Дина Ивановна?

- О, нет. Совершенно наоборот сейчас. Жутко в себе не уверена. Когда взрослеешь и понимаешь сложность человеческих отношений, неоднозначность жизненных ситуаций, тогда страшнее брать на себя ответственность. Страшнее верить в свои силы, что ты знаешь что-то лучше или сделаешь лучше, чем кто-то.

- Что было потом?

- Год проработала секретарем в Донецком совнархозе. Потом поступала в Донецкий пединститут и не прошла по конкурсу. И я с этими результатами поехала в Пермь, где родилась. Год проучилась на английском отделении. Был замечательно веселый год, изумительная уральская зима. Но потом, я заболела и вынуждена была перевестись в Донецкий пединститут — домой. Ушла в академотпуск, а вернулась уже в Донецкий университет. Вот таким вот сложным образом я попала в первый набор университетский. Очень сильный был состав, много людей интересных училось на факультете. Время было такое — шестидесятые: брожения, увлечения… Тогда же Михаил Моисеевич приехал в Донецк.

- Это было как раз во время вашей учебы?

- Да. Он приехал из Казани. Нам навсегда запомнилась его зеленая шляпа и портфель большой (смеется). Когда он пришел к нам в первый раз на лекцию, стал читать стихи, мы все сидели, открыв рот, и не дышали.

- Не помните, что читал в первый раз?

- Конкретно в тот раз — нет, а вообще Маяковского часто читал. Блока, современных: Самойлова, Соколова. Много читал. У него ведь память феноменальная. И потом — он тогда уже был Михаил Моисеевич (смеется). Конечно, нас потрясли его эрудиция, увлеченность. И мы все за ним хвостом ходили.

- Кто еще из Ваших преподавателей преподает на филфаке до сих пор?

- Ну, во-первых, когда я училась, преподавала Нинель Витальевна [Максимова], во-вторых, из лингвистов — Цыганенко, Саркисова, Отин. Кто еще? Диана Васильевна [Дубинина] литературу народов СССР читала. Помню, на экзамене мне попался вопрос по Чингизу Айтматову, и она меня 45 минут слушала.

- Потому что вы так интересно рассказывали или чтобы проверить?

- Наверно, интересно было узнать, действительно ли я Айтматова знаю или это так, «художественный треп».

- Вы были прилежной студенткой?

- Вы знаете, очень неоднозначно. Что касается литературы, очень прилежной. А язык сачковала (мне из лингвистических дисциплин только общее языкознание нравилось). Да, прогуливала лекции. Даже на собрании, помню, как-то меня долго разбирали, правда, дальше предупреждения не пошло. А уже на последнем курсе я была серьезно нацелена на аспирантуру. Заняла первое место на всесоюзном конкурсе студенческих работ. Медаль получила (смеется). Думала, что буду учиться в аспирантуре, но не пришлось.

- Почему?

- Вообще-то много причин. Кафедра дала рекомендацию, а деканат ее не утвердил: я не была яркой общественницей.

- Что было вместо аспирантуры?

- На последнем курсе я работала внештатным корреспондентом на телевидении. А когда наукой начала заниматься, журналистика ушла, конечно, на второй план. После диплома уже работала референтом в Донецкой областной организации общества «Знание».
А потом в военно-политическом училище срочно искали преподавателя. И я пошла. Никакого не имея представления о том, что такое армия. В училище был стенд с надписью: «Приказ начальника — закон для подчиненного». Я не знала, что это из устава. Все время думала, что это откуда-то из Ильфа и Петрова. Страшновато было. Принимала на работу комиссия: генерал, его «замы». В общем, доброжелательно отнеслись, а потом давай меня гонять по современной литературе, по публикациям в «Новом мире». М-да, генерал был очень образованный человек. Так что… Но когда меня спросили об образах политработников в советской литературе, я поняла: «Не возьмут». Но они мне простили.

- Вы не знали образов политработников?

- Нет, абсолютно. Ну какие? Вот вы можете назвать образы политработников? Я потому всю жизнь запомнила: у Фурманова, у Полевого, Гончара… И еще я никак не могла разобраться, какое у кого звание. Мне со страху маленькие звезды казались большими. Помню, как вошла в аудиторию. Меня научили, как нужно обращаться: «Здравствуйте, товарищи курсанты!» А они как рявкнут: «Здра желам, тащ преподаватель!» Вот, все — у меня ноги отказали… А потом привыкла. Очень интересно было с мальчишками работать: такие любознательные, живые, очень много талантливых. И потом: гражданские преподаватели были для них как отдушина. Они не только об учебе приходили поговорить, а о жизни. Я настолько к ним привыкла, что когда появлялись другие варианты, например, перейти в университет, я не решалась. Проработала там 23 года. Знаете, что интересно: мировую культуру среди учебных заведений первыми начали преподавать в политических училищах. Мы читали историю музыки, историю живописи, театра, кино. Литературу — от античной до современной. Кругозор это очень расширяет. Но глубины филологической, конечно, не было.

- Диссертацию вы защитили уже после училища?

- Нет, еще в училище. Защищалась в МГУ. Я человек неорганизованный. Может, и не собралась бы, а в училище требовали, чтобы защитила диссертацию. Так что спасибо им. Заставили в административном порядке.

- Ваша диссертация — теоретико-литературная, о ритмической организации прозы 1-й трети XIX ст. Сейчас же вы занимаетесь историей литературы.

- Да, я отошла от теории.

- С чем это связано? Изменились интересы?

- Вы знаете, я немножко, наверно, перебрала с теорией. Была такая увлеченность, но в какой-то момент… Я не могу даже объяснить… Наступило отторжение. Поняла, что меня больше привлекает живое слово, сам литературный процесс. Не знаю, вот не могу объяснить, почему так произошло. Я сейчас, конечно, читаю теоретические статьи, слежу за публикациями. Основа все-таки теоретическая. Но мне интересней конкретика. Раньше очень любила теорию, сейчас — больше историю. Может быть, это возрастная заземленность такая, не знаю. Понимаете, теоретическими проблемами занимается узкий круг людей. А — выход? Это. конечно, интеллектуальнейшее занятие, блестящая игра ума, хорошо на конференциях встречаться с интересными людьми, общаться… (пауза). Но я почему-то пришла к выводу, что творчество — оно от Бога. И поэтому понять его природу, обосновать теоретически — не дано.

- Это был поздний вывод?

- Да… Поэтому нужно просто уметь читать, понимать, проникать в суть текста. Я же говорю: это — как живой организм. Это сугубо личностное мое восприятие, в котором много факторов задействовано.

- Кто из ваших студентов преподает в Университете?

- А никто, к сожалению. Некоторые в Гуманитарном преподают, в Открытом. Некоторые нигде не преподают. Это очень горько, что талантливые, с большим потенциалом ребята не находят работу по себе, по своему уровню. А так, много интересных студентов. Причем нельзя говорить, что они лучше стали или хуже. Группа на группу не приходится, набор на набор.

- Это тяжелое дело — принимать вступительные экзамены?

- Ну, конечно. Потому что сидишь и решаешь судьбу человека. Даже если он не знает, а сидит перед тобой, юный, с глазами, полными слез… Это морально тяжело.

- Вы помните какие-то курьезные случаи на вступительных экзаменах?

- Масса всяких курьёзов. Вот замечательный был эпизод. Поэмы Лермонтова, отвечает мальчик. С грехом пополам вспомнил «Мцыри». Говорю: «Ну, а еще? Что еще? Ну вот «Печальный… Дух изгнанья». Кто там печальный? Кто — Дух изгнанья?» Молчит. «Ну кто летал над грешною землей? Кто Дух сомненья?» Молчит. А с задних парт подсказывают жестами, «машут крылышками» (показывает). «А, Дина Ивановна, вспомнил: Змей Горыныч!»

- Как вы себя повели?

- Как? Хохотала. Я не умею сдерживаться. Когда мне смешно, я смеюсь. Непедагогично поступаю.

- А госэкзамены — это другая ситуация?

- Другая, конечно. Бывает, сидишь и думаешь: как мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Когда читал, рассказывал, старался интересно все это сделать, и вдруг студент выходит и говорит что-то совершенно несусветное. Все, караул! Иногда просто удивляешься, как можно дойти до пятого курса и не знать каких-то элементарных вещей. Зато когда хорошо отвечает — именины сердца. Сидишь довольнехонек. Очень приятно слушать.

- То, что вы филолог, как-то повлияло на воспитание вашего сына?

- Очень. Он у меня филолог по природе своей.

- А по образованию?

- Учится на учетно-финансовом. Я его в филологи не пустила. Не то что не пустила — сказала: «Если ты чувствуешь, что не можешь жить без филологии, что это твое дело — иди. А если просто интересно, но ты можешь заниматься каким-то другим делом, займись другим делом. Которое будет кормить твою семью». Я, к сожалению, не вижу у русской филологии перспектив в плане работы здесь, на Украине. Сын писал любопытные, неожиданные сочинения. Он чувствует слово, хорошо анализирует. И мне очень иногда жаль. Но, с другой стороны, это может быть увлечением. Можно писать. Хотя литературная критика сейчас не востребована.

- Как раз об этом я хотела поговорить. Теория литературы в Донецке представлена мощно. История… А вот литературная критика?

- Ее как таковой нет. Когда-то и я писала, Станислав Васильевич [Медовников], Нинель Витальевна [Максимова]. Сейчас критике нет применения. Газеты у нас этот материал не публикуют. Критика просто не востребована. Самое сильное мое впечатление за последнее время — роман Маканина «Андеграунд, или Герой нашего времени». Хочется еще раз перечитать и написать, потому что это очень интересное произведение, непростое. Еще меня подмывает написать о Пелевине что-нибудь.

- Ругательного толка?

- Ругательного. Потому что это, как бы сказать, постмодернистская попса. У него ведь все можно просчитать. Причем это настолько все шито белыми нитками, вот весь этот антураж. Там нет никакой глубины. Ни чувства, ни мысли. Ничего, кроме мастеровитости. Ремесленник очень способный. А почему подмывает написать — потому что молодежь сейчас взахлёб его читает.

- Может, лучше Пелевин, чем ничего? И потом, вот Роднянская, например, ставит «Generation П» в один ряд с антиутопиями XX века.

- Да дело в том, что к нему и критики талантливые некоторые относятся хорошо. Но меня все время занимает мысль: представители нашей интеллектуальной элиты иногда боятся сказать, что король голый. Для этого в них нет детской непосредственности. То есть можно на пустом месте накрутить такое: Пелевина сделать Сартром, я не знаю, еще кем. С филологическими изысками нашими постараться — можно что угодно доказать. А поскольку это модно, некоторые… Роднянскую я очень уважаю, но в этом с ней не согласна. Еще вот о чем думаю: наша критика литературная несколько снобистская. Она пишет о высокой литературе, о близкой, о беллетристике. А надо писать и о массовой культуре, литературе. Как-то попытаться очень тактично и ненавязчиво суть ее раскрыть. Показать, почему это не литература. Воспитывать вкус, говоря не только о том, что хорошо, но и о том, что плохо.

- Филология, по-вашему, это наука или искусство?

- Мне бы очень хотелось, чтобы филология была искусством, живой плотью. Хотелось бы… Белинский это гениально делал. Или вот Гоголь, который в «Арабесках» не отделял статьи о литературе от самой литературы.

- Современная литература — вторична?

- Нет, что вы. Есть очень большие художники. Вторична — постмодернистская, которая на реминисценциях, аллюзиях построена вся.

- А то, что постмодернизм охватил все сферы культуры, теоретики придумали?

- Понимаете, это то, что просто модно. То, что сейчас на поверхности лежит. А я думаю, в глубине где-то есть основное, если хотите, реалистическое течение, которое выкристаллизуется со временем, обогатившись постмодернистскими штучками. Это обогащает. Но постмодернизм не может лежать в основе: он принципиально вторичен.

- Мне ужасно жаль, что у вас нет времени написать об этом.

- Ну, ничего. Когда-нибудь чего-нибудь сочиним…

Беседовала А. Вчерашняя.

Опубликовано:
Amadeus. – Донецк, 2000. — №1.

Метки: ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток