Воспоминания: Стебун

03. 2. 2009  –  В рубриках: Воспоминания

Л.А. Бахаева:

Еще до того, как приехал Илья Исаакович, по факультету прошел слух, что едет профессор, настоящий. У нас не было никогда докторов наук.
И вот приезжает Илья Исаакович, настоящий профессор. Такой вальяжный, аристократичный, светский, так свободно и артистично читающий лекции, так замечательно читающий стихи… Он произвел большое впечатление.
Но я помню, что на кафедре украинской литературы, куда он оформился, было волнение, что кафедру отдадут этому профессору (а заведовал тогда Федорчук). Но Илья Исаакович всех успокоил: «Я не буду ничего отбирать, я не претендую ни на кафедру украинской литературы, ни на кафедру русской литературы, ни на кафедру зарубежной литературы. Я создам свою кафедру – теории литературы и эстетики».
К нему было двойственное отношение: с одной стороны – ученый, а с другой – репрессированный… Молодежь предупреждали: вы там не очень его слушайте, мало ли…

С.В. Медовников:

Он весь такой столичный – в сравнении с теми, кто здесь был: одет с иголочки, очень интеллигентный, в золотых очках… Он произвел на всех сильное впечатление, особенно на девушек… Правда, довольно скоро наступило некоторое разочарование. Может, оттого, что, при всем его блеске, он как-то слишком часто повторялся… Ну, о нем были разные мнения. Лично я ему благодарен: человек он был мягкий, хороший…

Д.И. Гелюх:

Он у нас почти не читал. Но то, что он читал, конечно, производило впечатление. Блистательное. Он сам по себе для нас был интересен. Ну, как мужчина. В нем такой блеск был. Он очень эффектный был. Очень артистичный, с выверенным жестом, прекрасной артикуляцией… Что всегда было интересно, когда он читал: он как-то умел все это связать со своим личным опытом – с тем, что он видел, слышал, читал где-то…

О.А. Орлова:

О, какой он был импозантный!.. С благородными сединами, и помавает – у него был такой жест, и колечко блестит на руке… Тогда ведь обручальные кольца носили в основном молодые люди, а из людей старшего поколения – очень немногие.
Он и у нас, в музпеде, должен был читать какой-то спецкурс по современной культуре, а рассказывал о своей жене Ларисе Руденко, которую мы по специальности слушали, а она была замечательная Любаша в «Царской невесте» и проч. И вообще – он с разными людьми встречался, и повествовал весьма живо, несколько снисходительно – нам и это нравилось… Тогда мы впервые услышали о Беккете-Ионеско – он рассказывал, как эти спектакли выглядели. В общем, он влиял на нас.
Хотя его шарм и шарм Михаила Моисеевича были совершенно различны, несопоставимы. Некоторые предпочитали Стебуна.

И.И. Стебун:
Я закончил аспирантуру Киевского университета. В аспирантуру я поступил в 1932 году, закончил – в 1935. Я был первым кандидатом филологических наук на Украине. Так и было написано в «Литературной Украине»: «Стебун – перший кандидат». А моим руководителем был первый доктор филологических наук на Украине – академик Александр Иванович Белецкий. Защищался в Киевском университете. Это было в 1938 году, в июне.
К тому времени я уже был член Союза писателей (с 1937 года) – как критик. До 49-го года был первым заместителем председателя Союза писателей Украины.
Когда кончал аспирантуру, меня взяли в Институт литературы имени Шевченко. Там был сперва научным сотрудником, а потом заведовал отделом.
В 1939 году меня выдвинули в члены-корреспонденты Академии Наук – у меня уже было 8 книг, статей очень много. И тогда директор нашего института, Белецкий Александр Иванович, вызывает меня к себе:
— Илья Исаакович, дорогой, у вас все еще впереди, а Сергей Иванович Маслов (был такой профессор, пожилой, его возраста) – до сих пор не член-корр, а место одно. Если вы не возражаете, уступите ему это место. А через два года будет новое выдвижение – и вы будете член-корром.
Ну, и как я должен был поступить? Я говорю:
— Александр Иванович, какой разговор? Сергея Ивановича я очень уважаю. Даже разговора быть не может.
И я выступил на Совете: прошу мою кандидатуру снять и выдвинуть кандидатуру Маслова.
Меня потом Маслов так целовал, обнимал…
— Я понимаю, вы жертвуете…
Я отвечал:
— Да ничего я не жертвую!
Я был уверен, что через два года буду членом-корреспондентом. Но – началась война…

Шутка судьбы, вполне филологическая: в 1941 году вместо того, чтобы стать членом-корреспондентом, он стал военным корреспондентом.
А в 1944-м, когда польская армия Андерса ушла в Иран, судьба вновь решила пошутить…

Идет освобождение Украины, уже подходим к Польше – и нет польской армии. Стали срочно создавать польскую армию, называлась она ПОП. Брали всех, кто знает польский язык. И меня тоже. Польский я знал хорошо, и когда заполнял военную анкету, написал: знаю русский, украинский, немецкий, польский.
Вызвали в Москву, из газеты фронтовой, в совсем другой отдел. Говорят:
— Ну, хватит вам журналистикой заниматься.
А у меня специальность в военном билете (я закончил аэроклуб харьковский) – штурман бомбардировочной авиации. Я им:
— Так когда это было!
— Не важно. Даем полтора месяца подготовки.
Муштровали… Поручик (который муштровал) мне говорит:
— Вы хоть и с высшим образованием, но вы ж тупой человек!
Штурман – это ж надо расчеты делать, а я, действительно, довольно тупой был в этом смысле…
Короче, стал я штурманом. Назначили сначала командиром полка (3-я Польская дивизия в составе 6-й Воздушной армии), а потом, через какие-то полтора месяца, стал заместителем командира дивизии.
Я трижды погибал. Мои товарищи погибали. Я трижды горел в самолете. И трижды катапультировался затяжным прыжком. До войны я имел 36 прыжков с парашютом, из них 22 – затяжным. А знаете, что такое затяжной прыжок? Я дергаю кольцо только тогда, когда определяю, что остается 250-300 метров до земли. А некоторые рефлекторно сразу дергают – и их подстреливают.
У меня есть одна фотография, называется: «Через пять минут после смерти». Когда я спустился и остался живой. Это было в районе Бреслава (сейчас Вроцлав).
Я вернулся из Польши в декабре 45-го года. Лучше б я там остался… Мне предлагали остаться. Мой товарищ – заместитель – остался, стал генерал-лейтенантом, начальником Академии. И я бы мог. Кто ж знал, что со мной потом случится…

Из отчета о II пленуме правления Союза советских писателей Украины («Літературна газета», 10 марта 1949 г.):
«Советские писатели шаг за шагом разоблачали антипатриотическую деятельность и подлые, двурушнические методы группы безродных космополитов и их подголосков И. Стебуна (Кацнельсона), Э. Адельгейма, Л. Санова (Смульсона), А. Гозенпуда, Э. Старинкевича, А. Кацнельсона, Я. Гордона и некоторых других, которые тесно были связаны с антипатриотической группой безродных космополитов – Юзовского, Альтмана, Борщаговского, Холодова, Бояджиева. Все эти рабы растленной культуры буржуазного Запада в действительности были непримиримыми врагами советского искусства и культуры, бешено травили все новое, советское, бесстыдно оплевывали великие традиции нашей литературы, нашего искусства…»

И.И. Стебун:

После войны вернулся в институт на заведование отделом. А в университет не вернулся. Там был ректор – сволочь такая – академик по химии. Когда я пришел восстанавливаться, он говорит: «Нам Кацнельсоны больше не нужны». Я, конечно, ушел. Поднялся большой шум – Белецкий, Булаховский тоже хотели уйти из университета.
Вскоре у меня вышли четыре книги: «Горький і українська література», «Леся Українка», «Історико-літературні нариси», «Зброя слова»…
А в 49-м началась кампания по борьбе с космополитизмом. На Украине я был главным – с расшифровкой в скобках моей фамилии, чтобы было ясно, что жидовская морда…
Это было ужасно.
Из Института литературы меня убрали. Со всех работ – сняли. (Я читал еще в Партийной школе.) Из партии исключили. Три месяца ничего не мог делать. Хотел устроиться шофером (у меня права водительские – II класс)…
Пытались лишить меня степени – но не лишили. Из Союза писателей не исключили – Москва не утвердила. А здесь, на Украине, все могло быть. Страшные вещи.
Меня спасло, что, когда меня выслали, при Хрущеве, он ко мне неплохо относился. И он, хоть и санкционировал кампанию, дал команду, чтобы меня допустили к преподаванию. Предложили три места: Кривой Рог, Сталино и Запорожье. В Запорожье работал деканом мой ученик, Тараненко. Решил ехать туда – все же близкий человек.
На первой лекции присутствовали декан и проректор. И в конце они вдруг зааплодировали. Я им сказал:
— Я ж не артист, что вы делаете… Если вы хотите мне добра, не делайте этого. Вы же знаете…
Со студентами отношения были прекрасные: они же учились по моим книжкам…

Людмила Бочарова (директор музея ЗГУ):

А потрапив Ілля Ісакович до Запоріжжя не за власним бажанням. Вже в тридцятих роках Стебун був провідним українським літератором та талановитим літературознавцем, викладав у Київському університеті, але за свої незалежні переконання був переведений у провінцію. З цього приводу тодішній перший секретар Запорізького обкому КПРС сказав: “Запоріжжя – це місто для заслання”, — маючи на увазі присутність у ЗДПУ такої небажаної для влади людини. А для самого Стебуна трагічним стало не тільки вилучення зі столиці, наукового центру, — опала спричинила трагедію його особистого життя. Дружина Іллі Ісаковича, відома оперна співачка Лариса Руденко, спочатку часто приїздила до Запоріжжя, але ці відвідини не сподобалися певним органам, і їй стали забороняти гастролі в Москві та Ленінграді. Подружжя змушене було офіційно розвестися, щоб не покласти край кар’єрі співачки.
Завідуючий кафедрою української літератури Ф.Т. Забіяка, інвалід війни, досить порядна людина, все ж змушений був у своїх лекціях викривати космополітичні погляди Стебуна. Добре, що Стебун читав курс лекцій з української літератури ХІХ століття, а Забіяка – ХХ ст. Якби було навпаки, то Стебун змушений був би лаяти самого себе. Черговий абсурд нашого минулого! А студентам було начхати на “політику партії”. Аудиторія, де проходили лекції Стебуна, завжди була переповнена…

После трех сталинских лет в Запорожском пединституте (1949-1952) последовали двенадцать хрущевских лет в Житомирском пединституте (1953-1965). Потом наступили брежневские времена…

И.И. Стебун:

Вызывают меня в ЦК, и Юрий Юрьевич Кондуфор, который тогда был завотделом науки, говорит, что в Донецке организуется университет и у меня есть возможность туда поехать (квартира и прочее). Я говорю:
— Я согласен поехать при одном условии: если в университете будет организована кафедра, какую я вам скажу.
— Какая?
— Кафедра эстетики и теории литературы.
— Это категорически?
— Категорически.
И буквально через два меня опять вызывают в ЦК, через ректора. Кондуфор улыбается:
— Все, Илья Исаакович, кафедра такая будет. Берите жену, поезжайте, посмотрите.
Приехали 15 августа. Поселили нас в гостинице «Украина». Возили по всему городу. Понравилось. Зеленый город, роз полно кругом – это ж был август… Мы дали согласие.
Приехали к началу учебного года. Нам дали четырехкомнатную квартиру.
Но людей-то у меня нет. Объявили в «Учительской газете» конкурс. И первый отклик был от Михаила Моисеевича Гиршмана…

Опубликовано:

Кораблев А.А. Донецкая филологическая школа: Ретроспекции. — Горловка, 2007. — С.31-36.

Метки: , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток