Эпизод семинара «Целостность: итоги и перспективы, или Битва титанов» (1994).
Б.Я.Клепалов. Я не присутствовал на докладах и явился уже к тому, что студенты называют шапочным разбором, но вот из того обмена мнениями, который я сподобился прослушать, у меня родилось несколько вопросов. Точнее, они родились гораздо раньше, но я попытаюсь их сейчас как-то оформить.
На прошлой конференции я сделал следующее: я запустил листок с просьбой, чтобы присутствующие дали определение понятию целостность. Я получил 16 или 17 ответов, и не было ни одного совпадающего! И сейчас, слушая обсуждение, я прихожу к выводу, что мы говорим о целостности, не выяснив, что это такое.
Мы можем согласиться первоначально, что есть целостность бытия. И есть целостность произведения. Ну, вот еще целостность мифа. С одной стороны.
С другой стороны, существует сознание, которое пытается как-то проанализировать 1-е, 2-е и 3-е. Познающее сознание. Которое на каком-то теоретическом уровне пытается понять — предмет, объем, границы, структуру и прочее, прочее… И тут возникает целый ряд трудностей, которые, мне кажется, на сегодняшний день являются почти непреодолимыми. И они, мне кажется, возникают от того, что мы не можем предложить на сегодняшний день такой метод анализа, который был бы как-то равноценен, равнозначен тому, с чем мы имеем дело. Мы пытаемся какие-то частные методы, имеющиеся в нашем распоряжении, прилагать к предмету, который, наверное, таким способом анализировать нельзя. Поэтому, мне кажется, имело бы смысл, если говорить о методологии, говорить о методологии исследования целостности. Метод исследования целостности — вот тот путь, который позволит нам приблизиться к тому, чтобы мы могли описать это понятие. Иначе мы все время будем оказываться в теоретической ловушке, связанной с неадекватностью метода и предмета исследования. Я пока не почувствовал такого соответствия.
С.В.Кочетков. Вас удивляет, что исследователи целостности понимают под целостностью каждый свое. Я бы сказал, это нормальное состояние гуманитарного знания. Назовите хоть одно какое-нибудь направление, в котором не было бы такой полифонии голосов.

Б.Я.Клепалов. Я согласен с этим. Когда идет речь о системе, которая работает в достаточно узкой области, такая чересполосица возможна. Но речь ведь идет о некой основе… Мы закладываем изначально такое расхождение, которое никогда к единой точке зрения привести не может. Это первый момент. Второй: если мы используем одно и то же понятие, то мы сначала должны договориться, что мы имеем в виду. Но если предмет толкуется по-разному, то договориться невозможно.
Вы можете представить себе ситуацию в науке, которая предполагает построение некой теории, которая исходит из суммы индивидуальных пониманий основания этой теории?

С.В.Кочетков. Одна теория разве может быть рождена коллективом авторов? Теория — это всегда творчество гения. Одного человека. А изложение теории — дело последователей.

Б.Я.Клепалов. Мы сейчас как бы отключаемся от того, как создается теория. Мы сейчас говорим о ее цели. Теория должна работать.
А иначе получается так: ситуация создания теории равна ситуации создания произведения. Каждый из нас творит свою теорию, как творит художественное произведение. Как Толстой, который только один мог написать «Войну и мир». Но теоретический уровень здесь практически невозможен.
Мы должны договориться. Одним из составляющих научного исследования является некий консенсус по поводу каких-то понятий. Иначе невозможно развитие.

А.О.Панич. Возможно, вы и правы. Но что вы вкладываете в выражение «Теория должна работать»?
Б.Я.Клепалов. Я вкладываю то, что существует мир — как целостность, существует художественное произведение — как целостность. И существует некая модель, которая описывает, анализирует и то, и другое. Цель ведь науки заключается в том, чтобы как-то объяснить то, что существует. Можно ли на основании существующей на сегодняшний день модели объяснять это? Или нельзя?

А.О.Панич. Объяснить — кому? Самому себе?

Б.Я.Клепалов. Цели и задачи научной теории заключаются в том, чтобы попытаться понять и на основе понимания объяснить.

М.М.Гиршман. Вы очень хорошо обрисовали такой пик, когда некая уникальность теории создает полное отождествление теории и произведения искусства. Все-таки, при всех действительно существующих различиях, есть некоторые общие вещи, вроде бы самые элементарные: ну вот, язык умен и поэтому, мне кажется, сопротивляется тому, чтобы употреблять целостность во множественном числе. Мне кажется, это соответствует общей направленности. Вы прекрасно говорили о невозможности отождествления целостности и целого, потому что там, где часть и целое, там целостность вроде бы и не ночевала. Как мне кажется, одно из разграничений, действительно, заключается в том, что целостность едина и множественного числа здесь не может быть. И вот если с этим согласиться как с некоторой предпосылкой, что, в частности, можно еще переформулировать так, что (это не решение вопроса, но подход к решению вопроса) целостность бытия, целостность мифа, целостность произведения имеют своим обоснованием употребление и там, и там, и там понятия «целостность» — того, что и там, и там, и там едино — едино бытие, един миф, едино произведение. И вот если мы это понимаем, то тогда возникает вопрос: каков метод исследования, адекватный целостности? Речь идет, если здесь строго употребляется слово «исследование», о науке.
И здесь я резко забываю о том, что я до этого сказал, и перехожу к другой линии рассуждения. Я утверждаю такой тезис, с которым, мне кажется, в сегодняшней ситуации нельзя не согласиться. Наука умирает, если в ней существует один, только один-единственный метод исследования. Мне кажется, что сегодня — это аксиома. Даже не теорема. Наука реально возможна только при реальной множественности методов исследования.
Вопрос: корректна ли вообще постановка вопроса о едином методе, адекватном целостности? Или сразу можно поставить вопрос о том, что адекватна может быть только множественность, неадекватная единому?
Б.Я.Клепалов. Здесь произошло отождествление науки как некоего идеала и того состояния, в котором она сейчас находится. Когда мы говорим о науке как об идеале, то речь, конечно же, должна идти о создании единого метода. Когда же речь идет об исследовании определенном — я согласен, что если мы допускаем множественность истины, тогда множествен и метод. Если же мы полагаем, что истина абсолютна, тогда мы — в идеале — должны иметь единый метод.
С другой стороны, я думаю о том, что губительно, если не для науки, то для теоретического исследования, не только стремление к единому, но и нестремление к единому, настаивание на этой чересполосице, которая часто вытекает не из логики предмета исследования, а просто из того, что каждый сидит на излюбленном коньке. Наука предполагает отыскание неких общих принципов. Если мы по ним не договоримся, тогда мы занимаемся не наукой, а чем-то другим. Художественным творчеством по поводу создания литературных теорий. Или чем-нибудь в этом роде.
И еще я хотел бы возразить. Ну хорошо, вот есть целостность бытия, мифа, произведения. Это то, что едино. Но этого признака недостаточно, чтобы говорить о целостности. Кроме того, само понятие «едино» нуждается в колоссальнейшем уточнении. Мы одно неизвестное определяем через другое. Что такое «едино»? Давайте попробуем его определить — и мы столкнемся с теми же самыми трудностями, с которыми сталкивались при определении понятия «целостность».

И.А.Попова-Бондаренко. Будьте добры, проясните, пожалуйста, как вы разделяете языки текстов, специфику языков искусства, литературы? В этой множественности вы усматриваете какую-то целостность?

Б.Я.Клепалов. Я предполагаю, что создание единого языка — теории текста как таковой — дело отдаленного будущего. На сегодняшний день представления наши, которые сложились в отдельных направлениях (литературоведении, искусствоведении и т.д.), позволили создать некую рабочую гипотезу, объясняющую, что такое текст и как он работает. Но общая теория текста еще не создана и, я думаю, еще очень не скоро будет создана. Точно также не очень скоро будет создана общая теория культуры, общая теория искусства и т.д. Сегодняшний этап развития этой проблематики таков, что мы пока пользуемся просто-напросто общими гипотезами. И когда мы пытаемся совершить операцию сопоставления, выяснения оснований того, что понимается под текстом, мы наталкиваемся на чудовищные разночтения в самом определении понятия «текст», «художественный текст». Это свидетельствует, по всей видимости, о том, что сегодня развитие литературоведения, искусствоведения, музыковедения и т.д. находится на такой стадии, когда еще просто невозможно, в силу каких-то объективно-субъективных причин, создание единой теории текста. Но это — возможно. Когда мы ее создадим, тогда мы, возможно, поймем, что такое искусство.

И.А.Попова-Бондаренко. Могут ли литературоведы говорить на разных языках?

Б.Я.Клепалов. Да, но мы должны четко понимать две вещи. Когда я принимаю таблетку анальгина — голова перестает болеть. Но я не знаю, что происходит, на уровне биохимии, в моем организме. Точно так же и с нашими представлениями: мы можем использовать их только как рабочий инструмент для построения каких-то частных гипотез. Для того, чтобы понять глубинные процессы, лежащие в основе формирования искусства, этого недостаточно.

И.А.Попова-Бондаренко. Вы считаете, что эти теории непереводимы, принципиально?

Б.Я.Клепалов. Тогда мы должны договориться о том, возможно ли вообще существование теории как таковой применительно к искусству. Если мы говорим, что возможно, тогда вопрос о принципиальной непереводимости исчезает. Если мы договариваемся, что принципиально невозможно, тогда мы получаем винегрет теорий с перспективой их дальнейшего разветвления до бесконечной множественности.

М.М.Гиршман. В связи с этим вопросом я хочу продолжить свой. Можно ли все-таки попытаться преодолеть, с одной стороны, безвыходность положения между ужасающей хаотичной множественностью и, так сказать, механичностью единой конструкции и, с другой стороны, преодолеть противоречие между как бы невозможностью создать единую теорию полностью и вместе с тем неудовлетворительностью отдельных текстов, — можно ли это преодолеть, сказав, что любая теория, в строгом смысле этого слова, обязана очертить определенную область осознанного знания и этим же самым очертить область осознанного незнания? И в этом смысле можно ли считать, что необходимость осознанного непонимания является вообще базовым условием для того, чтобы понимать что-нибудь? Ибо понимать мы начинаем только тогда, когда понимаем, что есть непонимаемое.

Б.Я.Клепалов. Я согласен. Но опять-таки я вижу логическую неувязку… Мы можем очертить область осознанного знания. Очертить область незнания — мы не можем. Принципиально не можем.

М.М.Гиршман. Почему?

Б.Я.Клепалов. Когда мы рисуем этот знаменитый круг (рисует)… Это не граница незнания. Это граница нашего знания и незнания на данный момент, и только.

М.М.Гиршман. Но есть две великие философские истины, которые с какой-то несомненностью определяют то, что все, что уточняется потом, начинается…

Б.Я.Клепалов. Одно уточнение: граница этого нашего частного незнания определяется еще из логики того, как разворачивается наше знание. Мы знаем незнание только исходя из того, что мы знаем.

М.М.Гиршман. Мой вопрос прямо к этому и относится. И начинается, и началось вообще сколько-нибудь строгое знание, которое заслуживает этого имени, с великого слова: «Я знаю, что я ничего не знаю». Я знаю. С этого момента все и началось. Это одно.
И второе. Вот вы сказали о том, что единство вообще проблематично, может пониматься как угодно. Но опять же, Сократ сказал: «Я знаю, что я ничего не знаю», и только после этого Платон сказал о Едином. Я все-таки считаю, что сказанное Платоном существует, если существует, всякий раз оживаемое. Если мы это хоть как-то помним, то можно надеяться, что, говоря о том же, мы соотносимся именно и прежде всего с этим значением.
Поэтому вопрос мой двоякий: если попытаться, по крайней мере попытаться, понимая, насколько это невозможно полностью, но если утверждаться в некоторых, такого рода, как бы основаниях знания, то не следует ли тогда со всей определенностью поставить вопрос, с одной стороны, об абсолютности истины, а с другой стороны, о совершенной необходимости множественности истолкований ее как прояснения областей осознанного знания и осознанного незнания?

Б.Я.Клепалов. Во-первых, когда «Платон сказал…» и т.д. — то всякий раз это возникает как проблема. Только как проблема. Не как ответ. С этим я соглашусь. Во-вторых, когда вы говорите о множественности истолкования абсолютной истины…

М.М.Гиршман. Даже о необходимости.

Б.Я.Клепалов. …то здесь мы описываем ситуацию, ту, которая существует. Мы вообще другим способом истолковывать ее не можем. Вот — множественность. Но это только на сегодняшний момент. Потому что следующий момент предполагает уже проблему отбора из множеств. Если мы останемся на множественности, мы никуда не двинемся. Мы просто будем плодить множественность дальше. Множественность, тяготеющая к единству, — это другое дело. Но не разбегающаяся множественность. А если мы говорим о множественности, тяготеющей к единству, тут как раз и возникает проблема этой хотя бы договоренности по этому поводу.

М.М.Гиршман. Вы замечательно описали ситуацию. Речь идет, видимо, об энергии направленности. Есть множественность, которая может быть направлена так или так. Но я прямо должен сказать, что для меня, например, совершенно определенно наступает ситуация смерти — в случае, если полный разрыв, и в случае, если полное схождение. Хотя, может быть, это полное схождение вы можете представить себе как некое идеальное состояние, но только оно как бы, понимаете, не укладывается в реальные возможности и факторы человеческой жизни.

Б.Я.Клепалов. Я согласен. Но давайте посмотрим. Если наука развивается вот так (рисует) и движется только так (рисует), тогда науки нет. Дело в том, что на определенном этапе всегда развивается одновременно множество точек зрения, но потом наступает движение от этой множественности, которое затем, в этой точке (рисует), снова дает это движение. Потому что если мы остановимся на этой точке, мы вообще уйдем в бесконечность из этой плоскости.
Мы сейчас должны договориться: либо мы продолжаем по-прежнему разрабатывать множественность подходов, либо мы попытаемся двигаться в каком-то едином направлении. Это первое замечание.
Второе. Движение в этом направлении — это тоже процесс познания, он бесконечен, он никогда не может сойтись в единую точку, т.е. никогда не придет к абсолютной истине как таковой.
Так вот, на сегодняшнем этапе мы уже достигли того, что осознали: целостность — есть. Она существует. Но она существует на теоретическом плане как (стучит по доске) множественность подходов и определений. И здесь, видимо, должна быть осознанная попытка выйти на движение сюда (показывает). А она возможна только тогда, когда каждый из нас задаст себе вопрос: я определяю целостность так, но — что лежит в основании? Потому что движение к этому сходу начинается только тогда, когда мы начинаем задумываться над метатеоретическими обоснованиями наших выводов. И тогда окажется, и чаще всего оказывается, что весь этот разброс возникает из того, что мы исходим из некоторого принципиального различия методологии подходов (стучит), как раз и создающего этот веер.
Надо вернуться к обсуждению того, каким методом нужно исследовать целостность. Тогда будет возможно хотя бы уменьшение этого веера. Иначе мы обречены на то, что мы разойдемся, вплоть до того, что один будет объяснять концепцию исходя из определения божественной истины, а другой — исходя из процесса пищеварения…

А.В.Домащенко. У меня только реплика по поводу этой затянувшейся дискуссии.
Позиции ясны. И проблема тоже ясна. Она есть, она существует. Но я хотел бы сказать, что наука никогда не развивается таким образом — когда собираются ученые и договариваются, что им дальше делать и как им что понимать.
Проблема не в том, чтобы просто нам прийти и договориться, проголосовать и принять решение. Все равно каждый будет думать по-своему. И поскольку мы претендуем на то, чтобы быть учеными, значит, мы будем каким-то образом думать и каким-то образом свою позицию, свое понимание отстаивать. Но, с другой стороны, есть проблема, о которой очень эмоционально говорил Борис Яковлевич, она существует: это проблема непонимания. Мы говорим настолько о своем, что докричаться уже не можем и даже иногда пропадает желание докричаться, а хочется просто замкнуться в своем понимании. Это тоже проблема.
То, что сейчас происходит (что мы здесь организовали и по поводу чего очень много было сказано — сколько все удовольствия получили…), имеет цель не в том, чтобы прийти и договориться, а в том, чтобы мы каким-то образом прояснили и сформулировали — есть такое понятие — парадигму. Парадигма — то, что определяет, что в данном случае является научной проблемой, каковы цели этого поиска, каковы его задачи. Как она вообще возникает, парадигма? Не на уровне договоренности, а на уровне концепции. Вот кто-то из нас, очевидно, должен сформулировать какое-то такое понимание, которое сыграло бы — на десятилетия, на несколько месяцев — роль парадигмы, которое бы определило сущность, содержание нашего поиска дальнейшего.
Может быть, парадигма эта и есть сама идея целостности, в пределах которой мы действуем. В пределах которой мы мыслим искусство. И в силу своих возможностей человеческих, в той или иной степени ограниченных, пытаемся ее разрешить. И может быть, этот разнобой порождается этими нашими ограниченными возможностями.
Вот кто-то из нас предложит сегодня или завтра такую концепцию, такую парадигму, в пределах которой мы бы дальше двигались вперед, значит задача нашего семинара решена на все 100%. Если не предложит — значит мы острее почувствуем необходимость такой парадигмы, это тоже плодотворно.

Б.Я.Клепалов. Но тут есть неявное допущение, что мы должны договориться по поводу парадигмы. Я не согласен, что ученые не договариваются. Если бы это было не так, науки бы не существовало. Невозможно было бы построение научных теорий.
Невозможно было бы, чтобы эти научные теории работали.
Это специфика нашего гуманитарного знания, которое предполагает какую-то предельную размытость, возможность чего угодно… Если вы обратитесь к человеку, который занимается областью более конкретной, — ну, например, дает свет, — то без предварительных теоретических выводов, которые объясняют суть дела, ничего не будет построено и не заработает ни одна машина. В точных науках — это одно из условий.
Другое дело — толкование исходных принципов. Вот здесь еще может быть какое-то расхождение, но тоже определенное — не безбрежное. И здесь критерием является: работает или не работает. Я думаю, что и в гуманитарном знании нужно стремиться к такой модели. Иначе мы никогда не преодолеем некое необязательное (нестрогое, допускающее возможность любого отхода) философствование по поводу тех или иных построений.
Теперь о парадигме. Я говорю о том же. Только я говорю, что мы парадигму не создадим. Давайте попытаемся посмотреть в основу того, на чем она может быть построена. Я исхожу не из того, что парадигма рождается сразу. Может родиться — как гениальная вещь, но это случается чрезвычайно редко. Давайте не будем ждать, пока кто-то построит парадигму. Давайте посмотрим, как мы строим концепции. Как мы это делаем. Какова методология построения теоретического базиса. Я предлагаю просто ее прояснить. Сойдемся — сойдемся. Нет — значит, поймем, что в основе наших методологических подходов лежит пропасть, и мы не договоримся. (Я условно говорю: «договоримся», не надо понимать это буквально.) Будем работать дальше. Пока жизнь не заставит снова сводить все в точку. Но осознать этот базис — обязательно нужно. Потому что это сузит поле наших научных поисков.

М.М.Гиршман. Я хотел бы высказать одну реплику, как мне кажется, имеющую смысл для нашего семинара в целом. По мере того, как мы говорим и как бы с разных сторон, я чувствую, что происходит некоторый разворот движения мысли к взаимоуслышанию и пониманию. И вот это мне представляется самым важным.
Пожалуй, самое приятное, что здесь я слышал, это то, что те доклады, от которых ждали полемических эскапад, оказались несущими в себе какое-то взаимонаправленное обращение. Честно говоря, я как-то догадывался, что так и будет, и мне представляется, что это вообще принципиально.
Вот в той схеме, которую Борис Яковлевич сейчас чем больше объясняет, тем более она становится понятной и, в частности, понятной и ему самому, — в этой схеме, с которой я почти согласен, несогласие вызывает только то, где речь идет о ценностном подходе к множественности: что вот, либо мы все раздергаем и множественность нас убьет, поскольку это, вообще, как известно, демоническое зло, или мы устремимся, договоримся, хотя Борис Яковлевич тут оговаривает, что полностью это невозможно. Но если мы понимаем, что полностью невозможно, если мы понимаем эту проблему, то, видимо, мы должны понять, что главным является направление, энергия обращенности, установка, а не наличие. А попытка «понять до конца» и добиться единства — чревата, потому что чем больше ум, тем больше надо ума, чтобы владеть этим умом и знать, поскольку он человеческий, его границы.
Поэтому я предлагаю прояснить нашу направленность и каким-то образом способствовать векторной направленности — не друг от друга, а друг к другу. Но при этом я не стал бы — вот единственный, пожалуй, пункт, в котором я с Борисом Яковлевичем радикально не согласен, — бороться с множественностью, чтобы теорий или идей, или трактовок стало меньше. Вот это то, с чем я не согласен категорически. Только большесть. Спрашивайте меня, с ножом к горлу: больше или меньше? Я скажу: только больше.
Если брать средний уровень развития науки, то можно утверждать, что всегда настоящая наука есть некий норматив множества, без которого она вообще не может существовать. Но если говорить конкретно и, если можно, даже практически, я бы так сформулировал нашу задачу, ввиду действительно некоторой перспективы: прояснять взаимонаправленность и обращенность друг к другу, стараться слышать и понимать друг друга, но ни в коем случае не стремиться к унифицирующим теоретическим построениям и просто к уменьшению их. Чем меньше культуры, тем хуже. Чем больше хочется это все привести к единству, чем больше хочется быть богом, чем больше хочется все взять в себя и под себя, тем больше искушение осуществить тоталитарный принцип знания.
Я, может быть, сформулировал сейчас резко, но для меня это важно. Потому что мне кажется, что здесь сопрягаются наука и жизнь, и в очень острых и актуальных пересечениях.

Б.Я.Клепалов. Я бы хотел добавить к этому следующее. То, что вы говорили, имеет отношение вообще к процессу художественного творчества. Там — чем больше, тем лучше. Принцип развития науки — другой. Это — преодоление множественности теорий, а не их бесконечное развитие. Это преодоление — генеральная линия развития науки. Вспомните историю науки, вспомните все эти теплороды и многое, многое другое!..
И главное основание для преодоления этой множественности заключается в том, что множественность чаще всего вытекает из непроясненности оснований. Когда они проясняются, то оказывается, что этих множественностей, по сути дела, почти нет. Мы начинаем соглашаться, что они рождаются в силу ограниченности нашего сознания, а отнюдь не из-за его богатства. Вспомните колоссальное количество средневековых теорий! Вспомните всю логику научной мысли! Но все-таки существует какая-то генеральная линия, которая, как в точку, сводит всю эту множественность…

М.М.Гиршман. Я хотел бы все-таки учесть, о чем предупреждал Бахтин в последних записях. Он говорил о том, что наука умирает при осуществлении единого метода, а живет только в условиях кооперирования и благожелательного размежевания без драк на меже.

Б.Я.Клепалов. Я согласен с этим. Ну, ясно… Вы апеллируете к Бахтину — это, кажется, ставит последнюю точку. (Шум в зале). Я согласен с этим. Но тогда позвольте… Вот эта точка зрения, Бахтина, которая в данном случае может быть воспринята как единая — как тоже стремление к этому единству. Почему тогда не принять другую, третью, четвертую, пятую, отличную от бахтинской, если говорить вообще о принципиальном разбегании множественности?
Сколько бы мы ни говорили, мы говорим о разных вещах. Мы говорим о логике того, как развивается наука, о ее задачах и целях. Целью науки является достижение движения в сторону некой общей истины. Логика ее развития заключается в том, что она разворачивается, но — до определенного этапа, когда все равно нужно сводить нечто в единое и обеспечивать уровень теоретической мысли — сведением в общую какую-то точку. Из которой снова рождается множественность, до определенного этапа, а потом снова она сдвигается… Такова логика развития. Если мы будем прицеливаться только на множественность, не пытаясь выработать парадигму, общую теорию, тогда наука просто перестает существовать, превращается в огромное количество наук, авторы которых являются создателями этой всеобщей науки, игнорирующей все остальные.
Наука может существовать только потому, что в ней возможна выработка неких общих оснований, неких общих принципов и формулировка неких общих законов. Если бы это было невозможно, наука как таковая не существовала. Я прошу прощения, для меня идеалом являются пока что естественные науки. Они могут формулировать законы. Мы на сегодняшний день — не можем.
Либо мы должны договориться, что то, чем мы занимаемся, не наука (она не выдерживает критериев с точки зрения методологии и логики научных исследований), либо это особая наука, которую можно трактовать так, как это делает Михаил Моисеевич…
Вот — существует второй закон термодинамики. И никто не возражает. Это и есть сведение точек.

А.В.Куралех. Христос обходился без закона термодинамики.

Б.Я.Клепалов. И мы обходимся без закона термодинамики. Но Он занимался не тем, чем занимаемся мы.

В.Рафеенко. Ну какое отношение может иметь проблема множественности — к проблеме существования истины? Множественность вариантов анализа — возможность постижения истины, в принципе?..

Б.Я.Клепалов. Друзья мои, мы сейчас говорим с вами о чрезвычайно важной вещи. Я для себя сейчас уяснил, что мы даже не договорились по поводу того, что такое наука…

С.В.Медовников. А что такое Бог? (Смех в зале).

Б.Я.Клепалов. Но я думаю, что мы, по крайней мере в декларациях о наших доходах, указываем, что мы занимаемся литературоведением, но отнюдь не богословием. Поэтому давайте договоримся о том, чем мы занимаемся. Если вы считаете, что можно заниматься богословием, занимаясь литературоведением, то это уже проблема несколько другого плана.
Я хотел сказать вот о чем. Друзья мои, что является идеалом и точкой науки? Создание множественных теорий или достижение истины, о которой мы говорим, которая проверяет все и всяческие теории, отбрасывая те, которые не сработали, выводит законы и вообще позволяет человеку жить. Без этого не было бы ничего, что существует. И если в физике проблема единой теории поля переживается как драматическая, и в естественных науках ситуация множественности переживалась драматически, ибо нельзя объяснить одно и то же явление, исходя из разных оснований, то для гуманитарного знания делается попытка создать ситуацию другую — чем больше объяснений одного и того же явления, тем лучше. Но в этом случае мы имеем дело уже не с нормами и процедурами научного исследования, а с некой литературоведческой эквилибристикой.

А.А.Кораблев. Мне кажется, если бы к нам пришел физик или математик, то разговор был бы еще более бурный и нескончаемый. Потому что, как ни странно, до прихода Бориса Яковлевича мы как-то понимали, о чем мы говорим, на нашем птичьем литературоведческом языке. А теперь к нам стали приставать с вопросами, чтобы мы, в общем-то, объяснили слова, которыми мы говорим.
Но это уже проблема завтрашнего дня, а сегодня, поскольку мы уже устали (и не только говорить, но и воспринимать), мне остается предоставить самое уже последнее слово Алексею Олеговичу.

А.О.Панич. На сей раз не в прозе и тем более не в научной. Две реплики по поводу сегодня прозвучавшего.
Первая — без названия:

Он говорил и веско и сурово,
С оттенком грустных мыслей на лице.
Что ж тут сказать? В начале было Слово.
А также в середине. И в конце.

И вторая — «Об ученом незнании»:

Как долго мыслью ни крутить,
Один лишь тезис был доказан:
Ученым — можешь ты не быть,
Но неученым — быть обязан.

Аплодисменты.
Занавес.

 

Метки: , , , , , , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток