Донецкая филологическая школа: продолжение размышлений

1. «Донецкая филологическая школа»: существует ли она в реальном контексте современной науки или только в воображении донецких филологов?


2. Что именно отличает донецких филологов от их коллег из Москвы, Тарту, Новосибирска и других научных центров?

3. Занимают ли работы донецких филологов какое-нибудь место в Вашем научном сознании? Имеются ли какие-либо точки соприкосновения или отталкивания?

Ю.В.Шатин (Новосибирск):

1. Донецкая филологическая школа, безусловно, существует в современном научном контексте, но способ ее существования весьма своеобразен. Обычно школы складываются как интеллектуальные пространства, связанные единством жесткой доктрины, которая и становится фильтром, просеивающим другие школы. Донецкая школа связана не единством доктрин, а единством установок. Вот почему все попытки свести работы М.М.Гиршмана, В.Федорова и А.Кораблева к единому знаменателю вряд ли будут успешными. Донецкая школа всегда будет притягивать к себе уйму всякого народа, но никогда нельзя будет провести границу между своим и чужим для каждого, кто приедет в Донецк.
2. Донецких филологов отличает, на мой взгляд, от всех иных – ясно выраженный феноменологизм исследований. Создавая объект своего исследования в виде произведения (а не текста, чем сейчас занимается большинство филологов и у нас, и у них), донецкая школа нашла самый точный центр той единицы, через которую этот объект может быть научно описан – ритм в его самых разнообразных значениях, формирующий динамику и целостность. Иногда вы напоминаете искусных канатоходцев, движущихся по натянутой веревке вопреки физическим (или, точнее, визуальным) законам. Именно привязанность к определенному категориальному аппарату делает ваши работы одновременно глубоко субъективными и абсолютно научными. Логический и психологический аспекты художественного акта выступают у вас в тесном единстве, правда, мне сложно судить – результатом чего является это единство – синкретизма или глубокого синтеза. Я также не знаю, пытались ли вы отрефлектировать последнюю позицию.

3. Впервые я познакомился с работами М.М.Гиршмана в феврале 1972 г. и оставался равнодушным к ним до апреля 1976 г. Поворотным пунктом явилась неформальная дискуссия М.М.Гиршмана и В.А.Зарецкого, в которой отчетливо выявились позиции феноменолога и структуралиста. Тогда я впервые пришел к мысли о необходимости взаимодополнительных подходов как основного условия развития филологии. Вторым моментом приобщения стала книга М.М. о ритме и целостности (1982), где я впервые увидел не только декларацию определенного подхода, но и достаточно четкую систему операциональных процедур. Так что основной точкой соприкосновения является учение о ритме, а точкой отталкивания то, что для меня целостность заключается в имманентности текста, а не в его окрашенности личностью создателя. «Формулы, которые мы пишем, умнее нас», — говорят физики. Вполне возможно, что писатель – только медиум, — передающий мне сообщение на художественном языке, сообщение из совершенно иного мира, причем свойства сообщения и языка гораздо больше значимы, чем свойства самого медиума. (5.III.1999).

С.Б.Бураго (Киев):

— Мне представляется так: если есть личность, которая может аккумулировать вокруг себя людей, заинтересованных в том, в чем заинтересована эта личность, то обязательно образуется какая-нибудь школа. Скажем, Михаил Моисеевич Гиршман. Он объединил многих талантливых исследователей, который могут идти за ним, могут идти параллельно, могут идти даже в другую сторону, но во всем, что они делают, проявляется тот творческий импульс, который идет от него…

Что отличает донецких филологов?.. Как сказать… Преданность истине. Верность научной мысли. Все, что там делается, в Донецке, — делается, насколько я могу судить, не конъюнктурно. Работа идет в русле развития науки – именно так, как понимается ее развитие. Можно сколько угодно спорить с авторами, не разделять их позиции, но бесспорно то, что научная истина там – выстрадана…

Вот такое отношение к науке – это, наверное, главное, что нас объединяет. Второе – занятия стилем. Себя я считаю учеником Алексея Владимировича Чичерина, а его концепция, как мне представляется, близка концепции Михаила Моисеевича… Что еще близко?.. Онтология прочтения литературного текста. А иначе зачем его читать?.. (19.V.1999).

Л.Г.Фризман (Харьков):

«Мои ответы Чемберлену…»

1. Меня настораживает и вызывает неприятие сама постановка вопроса, подразумевающая превращение научной школы в некое географическое понятие. Чем крупнее город, чем больше в нем специалистов, тем труднее себе представить их приверженцами одной школы. Принадлежность к школе определяется научными принципами, тематикой и методологией исследований, а не местом жительства. Нет «ижевской школы», а есть школа Б.О.Кормана. Есть школа Н.А.Гуляева, которая сначала была «казанской», а потом стала «калининской». На мой взгляд, донецкая филологическая школа – это фикция, а есть школа М.М.Гиршмана; считать себя принадлежащими к ней могут, вероятно, не все дончане, но зато в нее входят многочисленные последователи Михаила Моисеевича, живущие в разных городах и странах.

2. Если принять, что «донецкая филологическая школа» – это гиршмановская школа, то «московской», «тартуской» и «новосибирской» школ уж точно нет. Я не считаю Ю.М.Лотмана, З.Г.Минц и Л.И.Вольперт представителями одной школы. В Москве можно насчитать столько школ, сколько достанет желания и энергии.

3. Меньшее, чем мне хотелось, потому что меня связывает с дончанами десятилетиями проверенная дружба и глубокая симпатия. Но по научным интересам и устремлениям я отличаюсь от них существенно. Я фактограф, комментатор, немножко текстолог, тяготею к социологическому литературоведению. Однако я при этом человек любопытный, вечно заглядываю за забор, чтоб узнать, что делают соседи. В меру сил стараюсь что-то у них воспринимать, чему-то учиться, использовать добытые ими результаты. Я им благодарен, я ими восхищаюсь. Ни о каком отталкивании не может быть и речи. (VIII.1999).

Л.В.Чернец (Москва):

1. «Донецкая школа» как научный центр, предлагающий «школярам» определенный подход к литературе, ориентирующийся на определенные научные традиции, имеющий своих теоретиков, громко заявивших о себе, безусловно, существует.

Кстати, о традициях: в 1970-е годы М.М.Гиршман, исследовавший ритм художественной прозы, обратился к прозаикам с просьбой поделиться их размышлениями на эту тему (вопросы этой анкеты вместе с ответами открывают книгу М.М.Гиршмана «Ритм художественной прозы». М., 1982). В 1997 году А.А.Кораблев, подводя некоторые итоги донецкого теоретического литературоведения, также прибегает к анкетированию (см.: Кораблев А.А. Донецкая филологическая школа. Донецк, 1997).

2. В гуманитарных науках и тем более в области теории вообще очень трудно говорить о новизне, открытиях; напомню высказывание И.Тэна: «Одни и те же открытия делаются по нескольку раз; и то, что выдумано только нынче, — вы, пожалуй, завтра отыщете у себя в библиотеке» (Тэн И. Тит Ливий. Критическое исследование. М., 1900. С.116).

Можно с уверенностью говорить об ориентации донецких филологов на определенные методологические традиции. В аргументации художественной «целостности», диалогизма, процессуальности творческого мышления – это традиции классической немецкой эстетики, в особенности герменевтика как теория «понимания»; в отечественном литературоведении – М.М.Бахтин (имевший многих предшественников, что не отменяет его оригинальности), А.А.Потебня и его школа и др. В самом же анализе произведения, в особенности стихотворного, так или иначе используется структуралистский опыт (работы Ю.М.Лотмана и др.)

Рискну высказать предположение, что теоретическая рефлексия, в особенности в работах 1980-90-х гг., преобладает над анализом (работы М.М.Гиршмана), что опасно для научной школы. Ведь последняя, в отличие от школы поэтической, призвана предложить и некую «типовую методику анализа» (слова Ю.М.Лотмана из его введения к книге «Анализ поэтического текста». Л., 1972). Другой вопрос – о роли «школы» для ученого, о том, что она очень важна «в начале жизни», но часто становится тормозом потом.

3. Мне трудно ответить на этот вопрос, я недостаточно знаю работы всех донецких ученых. Могу сказать, что освещение проблем ритма художественной прозы, пограничных явлений между стихом и прозой в работах М.М.Гиршмана, Ю.Б.Орлицкого и др убедительно, и чтение этих работ входит в «кандидатский минимум».

И еще: апология «органики» литературного произведения в работах М.М.Гиршмана, даже сами слова «целостность», «целое» (вместо «части») давно стали знаменем, знаком донецкой школы. «Узнаю коней ретивых…» (24.XII.1999).

Н.А.Петрова (Пермь):

«Донецкая филологическая школа», безусловно, существует как определенный, не только научный, но и культурный феномен, в лице своего основоположника, в виде комплекса идей и порожденных ими трудов, а также в образе вполне ощутимой атмосферы доброжелательности, открытости напряженного научного поиска. Раньше это понятие ассоциировалось, прежде всего, с концепцией целостности художественного произведения и коллектива единомышленников, теперь сфера интересов разрослась и разветвилась, но центр не утрачен.

Провинциализм не научный, а поведенческий, как достоинство, а не недостаток: отсутствие снобизма, пренебрежения ко всему стороннему, суетности, тщеславия, заискивания, авторитарности; сосредоточенность на работе, готовность поддержать и помочь. Результат: ученики не превращаются в эпигонов, появляются новые направления исследования, школа живет.

Смею считать себя ученицей и последовательницей «Донецкой филологической школы», прежде всего – в отношении к произведению как органическому целому. (III.1999).

Е.Г.Бегалиева (Тараз):
1. – Откуда ты говоришь? Может быть, это главное в попытках дать определение несомненно имеющей место донецкой школе филологии. Моя позиция специфична: причастная вненаходимость после выпуска и 20-ти лет в Казахстане. В этом хронотопе донецкие страдания провинциализмом выглядят лукавыми.

Формообразующее содержание донецкой школы заключается в выпуске саморазвивающихся филологов. Ключевые слова I и II тома совпадают с тем, чем я занимаюсь: сменой гносеологической литературоведческой парадигмы на онтологическую. Было отрадно обнаружить это временн?е внепространственное инеррционное продолжение школы во мне. Стало печально: общее литературоведческое удушье (строем к онтологии).

Запоздалый комментарий к битве целостности и филологии общего дела:
А что же Гиршман – он на то и есть,
Что насмерть поражает пришлеца,
И так его ужасно поражает,
Что у того и выбора уж нет –
До смерти оставаться пораженным
И за Профессора отдать готовым
Себя…

2. «У донецких собственная гордость» или «На всех донецких есть особый отпечаток»? Да, есть. Он, как мне кажется, в авторском монологизме диалогических по сути идей (Гиршмана, Федорова, Кораблева, Панича, Домащенко и др.). Одно из заблуждений школы состоит в клятвах на верность тексту. Нет, по-моему, есть верность своей идее, замыкающей мир и текст на нее: отсюда слабость пушкинских штудий II тома (значительно все не-донецкое).

— Как ты говоришь? Донецкую школу держит охранительно-диагностическая интонация: в I томе Панич боится кораблевского прогуливания Бахтина с Булгаковым, во II томе – тоже много страхов-диагнозов. Пусть Ю.Ким споет:

И каждый прав,
И каждый зряч,
Доброжелателен к другому,
И если режет по живому,
То как хирург, а не палач.

Правда, интонация от I ко II тому смягчилась, как редуцировалось желание представить Гиршмана П.П.Кирсановым.

Наверное, более 10 лет молодые реформаторы пытаются изменить школу. Зачем так упорствовали – часто провокационно? Может быть, чтобы разрушить драму интеллектуального одиночества (единственности) общего для всех нас Профессора, его вынужденного впадания в монологизм.

Запоздалый комментарий – аналогия к Бахтину.

Философская саморефлексия М.М.Бахтина показывает, насколько важным для него было становление незавершенной мысли, вызывающее «вариации» («любовь к вариациям и к многообразию терминов к одному явлению»), «множественности ракурсов», «сближение с далеким без указания посредствующих звеньев». Именно это становление можно определить как внутреннюю диалогичность самой идеи диалога: «бывает трудно».

Отсюда «рубеж молчания» в отношении Бахтина-монологиста, отсюда – естественная парадоксальность его концепции: заложенные в ней диалоговые установки способны на встречу с «чужим сознанием», в силу «открытого диалогизма» идеи она способна инициировать появление некровных родственников.

Надеюсь, что аналогия верна по отношению к Донецку. (14.IX.1999).

В.В.Максимов (Москва):

— Сейчас очень много дезориентирующих факторов в научной среде, поэтому идея научной школы, которая в разных вариантах все-таки звучит и в разных сообществах удерживается, — это идея экологическая. Сохранение определенной традиции, историческая трансляция – все это, на мой взгляд, не играет уже спекулятивной роли, но это, я бы так определил, европейски-континентальное отношение к научной среде, где очень много школ, групп, семинаров – целая сеть, и все это легализовано, выведено на всеобщее обозрение при помощи современных электронных средств. Люди просто знают, где что происходит, и, входя в эту структуру, могут определять свой маршрут – по проблемам, встречам, связям. А те, кто натурализует эту сеть, на правах содокладчика, ведущего семинара или разрабатывающего определенного рода проекты, — они, собственно, даже не статус получают, они просто перераспределяют принцип как ресурс. У нас это, конечно, совершенно немыслимо, даже если бы мы сейчас и провели такую работу – мониторинг. Во-первых, это все очень несоотносимые вещи – все эти постоянно действующие семинары, работы кафедр, — и сети нет поэтому. Во-вторых, это, конечно, глубоко не статусные вещи, и у нас, как правило, все эти дела пресечены определенного рода шкалами (карьерой): молодой человек, закончив вуз, обучаясь в аспирантуре, должен понимать, что ему нужно минимум лет 15, чтобы (после того, как он 5 лет учится, 3 года пишет диссертацию, потом или параллельно с этим работает) выйти на какой-то средний уровень, где он может на равных участвовать в научной жизни, создавая некий поколенческий фронт. А когда вертикальные дела осложняются горизонтальными, когда я вижу, что рядом со мной работает человек моего возраста, моего ценностного горизонта, тогда это, в принципе, создает какое-то прорывное движение в науке…

И вот, если теперь перейти к донецкой ситуации, мне представляется, что Михаил Моисеевич – счастливый человек: Бог дал ему много лет жизни и чутья очень верного, и он успел развернуть вертикальные отношения с учениками. С кем бы я ни разговаривал из его учеников – все даже не говорят об ученичестве как о какой-то проблеме, для них это естественная вещь: просто входишь, и тебе предъявлена некоторая возможность видеть, сколько нужно сделать и зачем. Но он успел еще развернуть и горизонтальный слой, где люди из разных тем, из разных интеллектуальных границ могут на равных общаться, понимая, что они представляют многослойное движение и что каждый тянет за собой эти включенности. Это как бы внутренняя историчность школы. Она располагается как видимая на определенном объеме людей, которые включены в общее дело. Это нужно ценить и удерживать, потому что, например, тот, кто начал заниматься наукой в районе 80-го года, и кто вошел в нее в районе 85-го – это уже совершенно разные типы предпочтений. И мне в донецкой ситуации очень симпатично то, что в любой момент можешь переключиться из горизонтального плана в вертикальный (иметь своих учеников, осуществляя совсем другую наработку), или, наоборот, уходить из этих жутких вертикалей, когда ты должен один на один с какой-нибудь проблемой соотносить свои возможности. Когда ты уходишь вот в эту кооперацию – ты как бы подхватываешь то, что рядом разрабатывается, и от этого начинаешь двигаться или выше, или дальше, или глубже.

Но я думаю, что этот крест недолго продержится… По моим наблюдениям, уже появились внутри донецкой школы люди, которые, можно сказать, «задиагоналили» этот крест. Мне крайне симпатичны фигуры Домащенко и Панича. Ну и, конечно, Кораблев. Тематически они совершенно разные. Если представить схематично (вспоминая идею Лотмана о тернарных и бинарных структурах в русской культуре) внутреннюю историю донецкой школы, то это две линии – Федоров и Гиршман: они как бы задавали какие-то корневые почвы для школы. Но их было двое. И в этом смысле они работали немножко как бы симметрично. Я даже думаю, что были ученики, которые находились исключительно в поле влияния Федорова и исключительно в поле влияния Гиршмана. Не было никаких переходных мостов, диалогичности. Возможно, попытки были, но нужна была фигура, натурально предъявленная, т.е. представленная человеком, который делал бы что-то отличное от первого и второго.
Мне кажется, Федоров двигается в сторону каких-то основополагающих и в этом смысле – для европейской культуры – примарных, единственных эстетических аксиом. А у Гиршмана этот же ход поиска снимается немецкой классической философией, которая как бы завершала это движение. Она, конечно, многообразна по персонажам, персонам и тенденциям, но он пытается найти такую сжатую точку, с которой бы все эти фигуры просматривались: ну, диалектика некоторого рода, идея духа, духовности, вообще все, что связано с развитием абсолютного… В этом смысле они [В.В.Федоров и М.М.Гиршман] по своим ориентациям охватывают очень большую зону, которую просматривают сами и как бы ее и предъявляют. Но, во-первых, они не философы по образованию, во-вторых, им это интересно только в прикладных целях, для эстетического и поэтического развертывания тем. И возникает пропуск – условно говоря, эпоха рефлективного традиционализма как бы выпадает: один двигается к началам, другой – находится на рубеже…

А вот в следующем поколении работающих начинаются очень интересные переплетения из этого пропущенного. Там появились три равнозначные по темпераменту и целям фигуры – Домащенко, Панич и Кораблев. Конечно, у вас много народа, каждый из сборников об этом свидетельствует, но ответственность за некоторую преемственность и новое развитие берут пока эти трое.

Домащенко – это, я думаю, какая-то версия судьбы Федорова, но уже в более современном варианте: уже нет желания подержаться в неопределенности подольше, а все-таки предпринять некоторую акцию определенности и, следовательно, отшатнуться и уйти – в себя, в свой такой «герменевтизм». Кроме того, блестящее знание языков – это момент другого уровня образованности. Сама школа только тогда может возникать как школа и определяться как школа, если она – не только внутренняя историчность, но еще и создает некоторую образовательную среду внутри себя, и эта образовательная среда позволяет говорить об уровне грамотности и образованности людей, работающих в ней. Вот уровень образованности Домащенко, конечно, самый привлекательный. У меня такое ощущение, что по этому параметру он самый потенциально развернутый на школу человек. И, очевидно, внутри ориентации на него будет возникать третья генерация донецкой школы. Он – тот третий персонаж, который очень быстро ушел в свое (как Тюпа; но Тюпа двигается в междисциплинарном одиночестве, а Домащенко – в узкоспециализированном уединении существует).

Панич – он, мне кажется, больше работает с тем, что предложил Михаил Гиршман, но более сильно продавливает разного рода отчетливые идеи. Я думаю, что вокруг него существует очень большой контекст тех, кто реагирует на его идеи и воспринимает его как продолжателя и заявителя более сильной и волевой, следовательно, раскрывающей границы школы во внешнее интенции. И в этом смысле, безусловно, он историограф (не Кораблев, а именно он), потому что он и задает линию исторической рефлексии. Кроме того, он как бы еще и методолог этой школы: он владеет разными подходами и языками, поэтому может проверять надежность школы на моноязыковую центричность. И вот тот конфликт, который постоянно возникает на всех конференциях между Домащенко и Паничем, — он как бы воспроизводит содержательную ситуацию «Гиршман – Федоров»…

Но для меня самая обаятельная фигура во втором поколении, конечно, Кораблев, потому что это близко к тому, что я делаю. Я бы определил это направление (которое в 20-е годы очень сильно пригасло, но сейчас, слава Богу, возродилось) как совмещение чисто научных спекуляций и некоторых личностных, индивидуальных, житейских и, шире, экзистенциальных ценностей (так писали Эйхенбаум, Шкловский, Тынянов – целая генерация критиков, которые были еще и теоретиками). Я так понимаю, что Кораблев – это фигура соединительная внутри второго поколения. Я даже думаю, и третьего. Потому что он ищет жанры. Все остальные ищут стратегии, идеологии, методы и подходы. Он понимает, что все эти рамочные вещи (концепции, порывы, великие цели и большие перспективы или некая верность внутреннему ходу школы) -–все это, конечно, прекрасно, и это было всегда, но важно найти тот жанр, через который об этом можно говорить и внутри школы, и во внешний мир. Другое дело, что фаза школы сейчас, очевидно, такая, что внутренние рамки жанра (как об этом говорить среди своих) как бы найдены: в тех книгах, которые он выпускает, есть свои стили, есть узнаваемость, есть конвенциональность, но все это – (есть такой жанр, армейский, кагэбэшный, партийный) как бы «документация для внутреннего пользования». Когда это читают не причастные к делу школы люди извне, они могут относиться к этому достаточно критически и даже иронично. Но во второй книге он нашел очень хороший ход: если первая писалась как бы эстрадным жанром (научная конференция – капустник), то здесь он нашел стилизационный жанровый ход: берется за основу Пушкин, «Борис Годунов», и на эту структуру наслаиваются разного рода драматические игры. Мне кажется, это очень хороший момент ухода от внутренне понятного слога к широкому внешнему транслированию: что делается? на каком языке (жанровом языке) об этом можно говорить? Другое дело, что во внешнем мире о такого рода серьезных внутренних вещах (школьных) стоит говорить на более мелких жанрах-высказываниях, потому и книга эта включает в себя уже жанровый синкретизм: в ней есть то, что я могу назвать речевым жанром, есть – книжный жанр (текстовой формат), и вот это совмещение задает некую постмодерную игру. Хотя говорится о серьезных вещах. И моменты завершения – они не позволяют транслировать во внешний мир границы проблематики и компетенции этой школы. А внешние персонажи, внешние группы реагируют только на проблемные углы, а не на стороны, которые остаются внутренними, как бы прикрытыми. Потом сама риторическая структура (когда дается масса персонажей, их реплики, их сцепленности, разделение на акты) – это тоже, на мой взгляд, не самый лучший способ драматической вненаходимости автора. Мне кажется, это просто идет эпистемологическая рефлексия в формах эстетической рефлексии.

В целом же, мне кажется, донецкая школа на фоне развернутых размышлений о целостности как онтологическом критерии художественной деятельности вбрасывает в современное литературоведческое поле совершенно другую идею как основную – идею завершения. По крайней мере, на переходе от первой генерации ко второй наметилось это смещение: категория целостности начинает вытесняться категорией завершенности. Это любопытная вещь, потому что этот же сюжет отрабатывался некоторое время и в Кемерово (скажем, к нему очень внимательно относился Иван Есаулов). Все эти моменты вычерпывались из Бахтина, естественно. Но если целостность была такой более традиционной категорией, она задавалось всей органической философией, то завершение – это все-таки вещь сугубо рефлексивная и как проблема возникла только в немецкой классической философии. Для античной (космической) философии это не свойственно – она в принципе завершена. Средневековая философия – тоже: мир предполагается завершенным изначально, теургическим актом. А вот в Новое время (у Фихте, например) возникают размышления о Я, о духе. Эта тенденция мне представляется очень продуктивной, и я думаю, что если эти трое ученых останутся в Донецке и рядом с Гиршманом и Федоровым будут разворачивать свою вертикальную идеологию, то, по очень хорошим законам социальных пирамид, учитывая порядки «два» – «три», в следующей генерации возникнет несколько человек (пять-шесть, а может, и десять), которые будут разворачивать незаполненное пространство между, условно говоря, Платоном-Плотиным и Гегелем-Фихте. Возникнут, очевидно, фигуры, которые полностью уйдут в эссеистику… Вот Кораблев, в этой логике, как бы «блудный сын», но уже не «школы», а, скажем так, науки вообще, научности. Научный язык – не единственный сейчас, есть очень много смешанных, эклектических жанров, которые позволяют говорить и на научном языке, и на художественном языке, и еще на языке критики. И это, на мой взгляд, очень современно и очень исторично.

И в связи с этим у меня встречный вопрос: есть ли в Донецке люди, которых можно определить как фронт третьего поколения? (16.VIII.1999).

Опубликовано:

Кораблев А.А. Донецкая филологическая школа: Традиции и рефлексии. — Донецк, 2000. — С.4-13.

Метки: , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток