Донецкая филологическая школа: феномен или фантом?

Круглый стол

Киевский национальный университет
26 июня 2002 г.


А.А. Кораблев (Донецк):

Уважаемые коллеги! Повод, собравший нас здесь, немного странный: мы собрались обсудить явление, которое, может быть, вообще не существует. Чтобы конкретизировать предстоящее обсуждение, я бы предложил сосредоточиться на трех вопросах:

1. Донецкая филологическая школа – существует ли она в реальном контексте современной науки или только в воображении донецких филологов?

2. Если существует, то в каком именно контексте – украинского или русского литературоведения? Если не существует, то имеется ли сейчас в Украине (или даже в России) аналог или альтернатива тому, что мы называем «Донецкой филологической школой»?

3. Личное отношение к тому, что происходит с филологией в Донецке.

Эпиграфом к нашему разговору можно поставить провидческое пушкинское обращение к донецкой филологии:

Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу.

Или – как вариант – обращение Жуковского:

Я понять тебя хочу,
Темный твой язык учу.

Э.М. Свенцицкая (Донецк):

Прежде чем говорить о «Донецкой филологической школе», надо попытаться понять, что есть вообще школа, особенно в нашей культурной ситуации. Понятно, что это не школа в схоластико-средневековом значении, с единым методом, подходом, авторитетом мэтра и все такое прочее. Тогда что?

На первый взгляд, школа – это случайность. Когда-то, на заре туманной юности, М.М.Гиршман, окончивший Казанский университет, был распределен в город Донецк. Так же случайно в Донецком университете очутились и другие преподаватели. И вот тогда, когда много в чем-то сходных и в чем-то разных людей находятся на одном пятачке, что случается

Я-то считаю, что Донецкая филологическая школа существует объективно, хотя – как она существует? Есть какие-то ценностные ориентиры: «диалог», «целостность», они так или иначе входят в кругозор практически каждого из нас, но трансформируются дальше по-разному, и на выходе возникает много различного.

Михаил Моисеевич [Гиршман] своем докладе говорил о том, что существует нечто единое, которое затем распадается на множества, но во всем множестве это единое каким-то образом присутствует, причем присутствует, насколько я могла понять, не субстанциально, а энергетически. В этом, наверное, и состоит наше единство.

И вот что интересно: как наша школа называется на фоне других школ. Есть школа деконструкции, есть семиотическая школа и т.д. – название маркирует специфику подхода, метода и т.д. А наша – «филологическая». Причем в Донецке есть еще и лингвистическая школа Евгения Степановича Отина, но то нормальная школа – школа ономастики, там предмет изучения очень четко просматривается. А вот у нас – филология. Что это значит? Возможно, это значит, что все мы так или иначе пытаемся понять, что же такое филология как целое.

Ну, а по поводу альтернативы… Хулиганский вопрос задал Александр Александрович. Совсем не в духе доклада Михаила Моисеевича, который, в общем-то, настаивает, чтобы мы, так или иначе, уходили от двоичных оппозиций. С одной стороны, вроде бы понятно, что школ научных много. С другой же стороны, множественность научных школ диалога все-таки не гарантирует. А предпосылкой диалога, как Бахтин сказал, является размежевание «без драк на меже». И кроме того, тот же Бахтин очень хорошо где-то написал: отказ от претензии на универсальность собственного подхода, при том, что, в принципе, для каждого исследователя, когда он занят свои предметом, только этот предмет и существует, он весь в нем, и эта ситуация называется нераздельностью и неслиянностью. И тогда, как говорит Михаил Моисеевич, все зависит от контекста: когда идет крен в сторону нераздельности, надо напомнить о другой стороне, и, соответственно, наоборот. Вот это очень важно.

В гуманитарных науках подход – нечто индивидуальное, без этого нельзя. А.О.Панич со своим сильным философским уклоном, М.М.Красиков со своим метафорическим мышлением, А.А.Кораблев, который создает произведения на грани науки и литературы, – все это индивидуальности, но во всем этом есть и что-то общее…

Н.В. Сподарец (Одесса):

Феномен донецкой филологической школы, мне кажется, уже состоялся. Как его объединять и осмысливать – это уже, в общем-то, второстепенный вопрос, из разряда «так далее». Хотя если подходить научно к этому вопросу, то здесь мы должны иметь в виду, во-первых, личность, которая является носителем, выразителем, харизмой этой школы, и, во-вторых, результаты труда этой школы, коллектива…

Я знакома с Михаилом Моисеевичем [Гиршманом] только по публикациям. Периодически беспокою его по телефону, и – как коллега, как женщина – в общем-то, я способна почувствовать его отношение, его личность…

Когда-то я увлекалась математикой, училась в физико-математической школе, но – я услышала филолога. Это был, теперь уже покойный, Арнольд Алексеевич Слюсарь, который тоже по-своему создал свою школу…

Все начинается с личности. Все начинается с энергетической ауры, с этических доминант. Все эти школы, все эти результаты труда растут тогда, когда есть этический корень. Вопрос метода, научной традиции – это уже техника.

Мне представляется, что такого метода, который стал бы основой школы, в Донецке еще нет. Есть некий принцип, есть некая концепция, которую, естественно, каждый развивает «под себя». Все равно каждый приходит к тому, к чему хочет прийти. И это хорошо, если он придет к себе. Главное – не уйти от себя.

Спасибо вам за то, что вы есть.

П.В. Михед (Нежин):

Первое, что я хотел сказать: мы не до конца осознаем, как время провоцирует нашу мысль. Донецкая школа – это понятие географическое или гуманитарное? Мне кажется, это филологическая попытка защиты русской культуры. Есть некий остров русской культуры в Украине, он ощущает давление извне, он должен как-то определяться, должен как-то защищаться, выставлять свои защитные позиции… Мне кажется, этот фактор нельзя не учитывать, причем не только когда речь заходит о Донецкой филологической школе… Вот и Одесса заявила, что у них тоже своя школа… А Крым говорит о «Казаринской школе»… Мне кажется, этот разговор, по большому счету, геополитического толка.

Есть ли Донецкая филологическая школа? Я думаю, что вероятностно она есть. Мы ее ощущаем. Но одновременно есть необходимость ее внутреннего самосознания, более конкретного, ясного и декларирующего. Вот мы говорим: есть Федоров, есть Гиршман, есть внутри школы какой-то диалог. Но посмотрите, как свою школу Корман изящно оформил: он взял и издал словарь литературоведческих терминов «по Корману». Мы должны ответить на вопрос: есть идиолект терминологический у Федорова и у Гиршмана? Дадим мы ответ положительный – а он требует изучения, осознания, осмысления – мы можем полновесно говорить о том, что это – школа. Потому что за терминологическим идиолектом – своя парадигма, свое понимание природы художественного слова и т.д. Ведь «целостность» как идея – она не только донецкая, можно говорить и о Кузбассе (Тюпа, Дарвин, Есаулов)…

То, что Федоров и Гиршман – совершенно оригинальные люди, по-моему, вне всякого сомнения. Оригинальные мыслители? Безусловно. А еще – они оба теоретики. В отличие от нас. Мы – историки литературы, мы – эклектики. Я – никакой школы, провинциальный нежинский вуз заканчивал, и там работаю всю жизнь. В зависимости от того, какое явление истории литературы я осмысляю, я ищу соответствующий инструментарий – я нуждаюсь в школе. В Донецке же есть свои теоретики, и это предпосылка для того, чтобы говорить о «донецкой школе».

В.Я. Звиняцковский (Киев):

Господа филологи! Филологии нужен самокритицизм. А то получается, что Донецкая филологическая школа – это не предмет нашего диалога, а предмет нашего восхищения. Мы уже неспособны к диалогу, только к восхищению… Давайте сначала определимся: что мы можем, чему мы научились, а потом уже будем восхищаться. (Уходит.)

М.М. Красиков (Харьков):

Вы помните, конечно, историю о сороконожке, которая задумалась, с какой ноги она ходит, и в результате вообще утратила способность передвигаться. Так вот, мне кажется, филолог, принадлежащий Донецкой филологической школе, подобен этой сороконожке, но удивительным образом, для меня не очень постижимым, он еще пытается делать какие-то движения.

Лично мне многое близко в этой школе. Не говоря об авторитетах и прочем. Как мне представляется, большинству ведущих представителей этой школы, начиная с Михаила Моисеевича [Гиршмана], свойственен как раз самый глубокий критицизм по отношению к тому, что ими делается, сомнение, и очень большое, в надобности своего высказывания, в насущности его – и для автора, которому, в общем-то, все-таки адресовано наше послание, и собратьям по перу, филологам, которые иногда читают то, что другие пишут.

Вот эта агрессия, может быть, даже болезненная агрессия по отношению к донецкой школе, мне кажется, немножко от незнания, что там действительно происходит. Или еще говорят: мол, донецкие-данайские, с дарами (своими ценностями) ходят и разоряют всех… На самом деле, по-моему, самохвальства в этой школе нет, а есть глубокая рефлексия – по поводу самих порождаемых текстов…

И еще мне хотелось бы сказать об «авторском литературоведении». Сегодня, как и много лет назад, актуальной остается задача – повышение степени авторства. Потому что очень многие работы по стилю, по некоему «общенаучному» качеству мышления неотличимы друг от друга. Если заклеить фамилию, никогда не скажешь, кто это писал – Иванов, Петров или Сидоров. Но если заклеить фамилию на книжке, которую написал Гиршман, Федоров или Кораблев, то сразу догадаешься, кто ее написал. И мне кажется, что это хорошо. Хотя, конечно, это не прерогатива донецкой школы. Когда Лотмана будешь читать, не зная, что это Лотман, тоже это будет чувствоваться. Но то, что это есть в Донецке, – мне кажется, это здорово.

Ну, и по поводу статуса литературоведа. Вам хорошо известно высказывание классика о том, что переводчик в прозе – раб, а в поэзии – соперник. Так вот, литературовед, на мой взгляд, оказывается одновременно и в статусе «раба» (в смысле «раба Божьего» – то бишь «работника» или «сотрудника», конечно, не Божьего, а, скажем так, Автора), и – не знаю, простится или нет мне эта дерзость – в какой-то степени соперника. А иначе, извините, зачем нам читать какого-то комментатора, когда можно читать автора. Автор все равно может сказать, как бы по определению, гораздо больше, лучше и точнее, чем любой из тех, кто о нем размышляет. По крайней мере, есть такая аксиома. Но, тем не менее, если все-таки человек берется за то, чтобы писать нечто о Пушкине, о Довлатове или Петрушевской, в этом есть и момент соперничества – в понимании, наверное, мира, потому что, в конце концов, мир от Слова исходит… С одной стороны, это предельно субъективная работа, но в то же время – и выход на какой-то онтологический статус. И вот здесь, на уровне онтологии, вполне могут быть соотносимы поиски автора и поиски читателя, которым является филолог. И мне кажется, что для донецкого дискурса именно это характерно.

Э.Г. Шестакова (Донецк):

Я расскажу, когда я впервые ощутила, что такое принадлежать школе. Пока я училась на филфаке, слушала лекции, я не понимала, что можно думать и как-то иначе. И вот, когда я поступила в аспирантуру, меня направили в Новосибирскую летнюю школу. Нам читали лекции Тюпа, Шатин, Силантьев, и там произошла удивительная вещь: впечатление того, что мы, донецкие, принадлежим какому-то иному образованию, с единым научным языком и вообще особым языковым пространством. В Новосибирске – вроде бы тот же самый Бахтин, те же самые понятия (автор, герой), тот же Пушкин, тот же Достоевский, но первое впечатление – что-то не то, не так, чего-то не хватает… Говорят вроде и на том языке, но и не на том. И постепенно пришло осознание, что все это – школа, где тебе дают и способ анализировать тексты, и способ моделировать мир. Да, мы все разные. Но нас объединяет то, о чем говорила Элина Михайловна [Свенцицкая]: какое-то энергетическое единство…

Т.А. Пахарева (Киев):

Я начну с того, что для меня существование Донецкой школы не является предметом сомнения. Гораздо сложнее попытаться ухватить, в чем ее особенность. Мне кажется глубоко симптоматичным, что здесь, в Киеве, А.А.Кораблев делал доклад о мерцании смысла в поэзии: нечто подобное наблюдается и в филологии Донецкой школы – это мерцающее явление, которое очень трудно протестировать такими способами, как составление словарей, поскольку в терминологии Донецкой филологической школы присутствует очень многое, и в то же время это не эклектичное соединение разнородных элементов, потому что имеется собственное необщее выражение, которым отмечены индивидуальности филологические, о которых сегодня уже многократно вспоминали.

Мне кажется, что отчасти прав Павел Владимирович [Михед], говоря о том, что это не только филологическое, но еще и «геополитическое» явление. Я не помню, кто написал такие стихи: «Не Украина и не Русь – боюсь, Донбасс, тебя, боюсь…» Но дело не в «боюсь»… Это нельзя назвать маргинальностью, может быть, в собственном смысле этого слова, но существование Донецкой филологической школы – это, действительно, существование вне многих жестких структур – цеховых, государственных, национальных… Подобно тому, как в национальном отношении Донецк является перекрестком многих традиций, смешением народов, так в русле русской культуры таким же синтезом разнородности является Донецкая филологическая школа.

И совершенно не случайно то, что сейчас в этой школе началась рефлексия по поводу самой себя. Мне кажется, что это не от филологического бахвальства, которое, наверное, в равной степени либо свойственно, либо не свойственно представителям самых разных школ. Попытка отрефлектировать самое себя как школу – это вообще какой-то новый этап литературоведения, любопытный достаточно и еще до конца не проявленный. И если говорить о том, на что это похоже, мне кажется, здесь ни понятие «раб», ни понятие «соперник» не работают, а скорее работает понятие «человек влюбленный и с удовольствием вспоминающий моменты своей влюбленности». Счастливые или несчастливые – не важно. Это удовольствие воспоминания о любви.

Это не значит, что что-то закончилось событийно и теперь начинаются воспоминания. Это часть процесса филологии, бытия в литературе. И этот дух домашности, свойственный дончанам, способности перехода на домашний язык – то, что в книгах о Донецкой филологической школе можно почувствовать, — язык капустника, язык дружеского, неформального диалога – совершенно правомерен, он равноправен с академическим языком и дает продуктивный результат.

А.Ю. Мережинская (Киев):

Мне кажется, что факт существования Донецкой филологической школы совершенно неоспоримый, он очевидный, и доказывать совершенно ничего не нужно, это явно, это чувствует каждый филолог, в том числе украинский филолог, хотя бы потому, что каждый из нас хочет напечататься в донецких научных сборниках.

Многие не любят донецкую школу, это тоже правда. Конечно, ревность существует, я сама ее ощущаю. Ну, так надо иметь такого крупного зверя в нашем регионе, чтоб самим как-то дорастать до его уровня. Это хорошо, что есть такая планка, к которой хочется тянуться.

Но для меня Донецкая школа – это не только какие-то «домашние» разговоры; для меня это – совершенно невероятный уровень теоретической работы (Гиршмана, Федорова и их учеников) и одновременно ощущение необычайной интересности того, что становится темами их исследований.

Это классическая школа, я так это понимаю. И если начинаются рефлексии Донецкой школы, то это означает, что пройден важнейший этап и начинается новый поворот ее развития. Будем смотреть, будем стремиться, будем печататься, будем причащаться к Донецку. Безусловно, это первая школа, может, и единственная сейчас на Украине. Мне кажется, что это так. Это сильнейшая школа, и не только на Украине. Донецку повезло.

А.А.Кораблев (Донецк):

Спасибо всем, кто принял участие в этом обсуждении. Надеюсь, это только начало разговора о том, что с нами всеми происходит. Давайте думать вместе.

Опубликовано:
Кораблев А.А. Донецкая филологическая школа: Контакты и контексты. – Горловка, 2006. – С.5-12.

Метки: , , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток