ФЕДОРОВ,
или
ОБРАТНОЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ

Памятник Пушкину в Донецке.
На скамейке, возле левой бакенбарды поэта, сидят двое.
Один из них, судя по его отрешенности и потертости, Профессор.
Другой, судя по его дотошности и тупости, Доцент.

Доцент:
Что же получается, Владимир Викторович? Чепуха, по-моему, получается. Пока Ваша теория словесности не вписывалась в филологические, философские и, прямо скажем, теологические повороты, это еще можно было как-то списать на гениальность, чудачество и проч. Но когда, спроецировав ее (теорию) на современную литературную ситуацию, Вы заключаете, что первый и единственный русский поэт ныне – Юрий Кузнецов… то это, знаете ли… Может, я что-то не так понял?
Впрочем, Вы уже второй, от кого я такое слышу. А первым был, естественно, Вадим Валерьянович Кожинов. Значит ли это, что Ю.К. – прямое следствие не Вашей теории, а Ваших отношений с В.К.?
Ничего худого не хочу сказать о поэте Кузнецове. Наоборот. В 70-е годы, признаюсь, я находился под гипнозом его творчества, да и потом, в 80-е, покупал все его сборники. Пока не почувствовал, что это уже не тот Кузнецов…
А знаете, кто его погубил? Я тоже не знаю, но у меня есть подозрение. Сказать? Вы, Владимир Викторович, и погубили-с.
Ну, не один Вы, это я так, для красного словца. В этом деле много соучастников. И первый – опять же все тот же В.К. Но ведь и Вы писали о Ю.К.? Так вот, не надо было учить поэта, каким ему быть – какую думу иметь, какую душу, какой замах и размах…
Повторяю: возможно, я кого-то недопонимаю: или Вас, или Ю.К., или В.К. Возможно, чтобы вас понять, надо оказаться внутри вашего бермудского треугольника. И я был там, но чудом спасся. А теперь, находясь в относительно безопасной вненаходимости, не то чтобы сожалею, но недоумеваю. Как же вас понимать? (14.IV.2000).

Профессор (как бы про себя):
Не могу Вам обещать, досточтимый Александр Александрович, что мой ответ рассеет Ваши недоумения, однако попытаюсь, ведь, как заметил «друг всех физкультурников», «папитка нэ питка».
Насколько я понял, Вас смущает «персоналия»: если бы вместо Ю.Кузнецова фигурировала другая фамилия, носитель которой существует в том бермудском треугольнике, в который Вы попали, чудом спасшись из «нашего», Вы бы отнеслись к моим «чудачествам» более снисходительно.
Пока разберемся по существу, а затем обратимся к отдельным претендентам.
Существо же в том, что человек, становясь субъектом поэтического бытия, оказывается в той конфликтной ситуации, в которой пребывает Слово. Если свое поэтическое бытие человек понимает и принимает «как следует» (т.е. как крест), то он интуитивно чувствует, что этот конфликт теперь существует как конфликт его «собственного» поэтического бытия. Цель его, опять-таки в логическом только отношении, достаточно проста и легко формулируема: он должен завершить «произведение». Это означает: восстановить поэтические законы в их должной, т.е. непосредственной, форме осуществления. В настоящее время Слово и его аналог – поэт существуют в превращенной форме. Хотя слово «превращенное» не внушает особой симпатии к тому типу бытия, которое можно характеризовать как «превращенное», однако человек не спешит от него отказываться и даже противится, когда сердобольные люди поощряют его к этому, потому что эта превращенная форма «словесного» (от Слова) бытия – жизнь.
Поэт стремится существовать «поэтически», однако не потому, что он – «избранный», а потому, что все люди – «избранные», и избранность их состоит в том, что только человек оказался одинаково причастным как к «словесному», так и к «телесному» типам бытия. Слово стремится превозмочь свою телесность, но может совершить это только через человека, а это означает, что человек должен преодолеть свою телесность.
Человек как субъект поэтического бытия становится сверхтелесным (следовательно, и сверхжизненным) существом, но это бытие – превращенное бытие. У жизни есть свои ценности: слава и богатство (или хотя бы состояние), телесное здоровье и Нобелевская премия в области литературы и проч. И с этими ценностями человек расставаться не торопится. Поэт – исключение (не единственное и даже не главное). Преодолевая свою жизненность, он совершает акт, которого ждет Слово. Поэт просто существует, он только то делает, что от него требует его бытие, поэтичность этого бытия.
(Вслух.)
Начну, по неумению моему, несколько издалека, а именно с утверждения, что единственным субъектом бытия было и остается Слово. Слово осуществляется в превращенной форме, и это, по-видимому, обстоятельство, вносящее наиболее сильное смущение во все умы.
Что это значит? – То, что все телесные существа без исключения – это превращенное Слово. Определение «превращенное» относится к Слову, т.к. человек – субъект непосредственно жизненного (телесного) существования. Будучи непосредственно телесным, человек очевидно является «не только» телесным существом. Вне(сверх)телесные формы бытия не восполняют человека, как полагает даже Бахтин, но являются его онтологическими антагонистами. Человек, стремясь стать поэтом, в сущности стремится стать субъектом «словесного» бытия – бытия, более ему свойственного по типу, нежели телесное существование. Становясь поэтом (автором), человек вступает в конфликт с самим собой как жизненно-прозаическим человеком в первую очередь, а также (по сути) с той действительностью, в которой он существует в качестве жизненного существа (человека).
Если мы представим, что, например, Пушкину не приходится из телесного человека становиться «словесным», следовательно, он сразу превращает себя в Онегина, Татьяну, Ленского и др., его поэтическое бытие совершалось бы «беззвучно», в молчании, за исключением тех не очень частых случаев, когда говорят герои. Это обстоятельство стало бы причиной отсутствия стихов (благозвучных, разумеется), т.е. рифмы, строфы, созвучий, отзвучий и под. Согласитесь, досточтимый Ал. Ал., что это было бы катастрофой для многих «поэтов», полагающих «поэтичность» именно в подобных «особенностях» стиха. Но что же тогда остается? – А остается то, по отсутствию или присутствию чего можно пределить, поэт ли автор или стихотворец. Если автор – субъект поэтического бытия, он – своим бытием – решает конфликт между «словесным» (от Слова) и жизненно-прозаическим субъектами существования. Словесное (поэтическое) бытие отрицает жизненно-прозаическое как превращенно-поэтическую форму поэтического бытия. Жизненно-прозаическое существование и герои как его субъекты отрицают самый тип того существования, который они вынуждены осуществлять. И.Кант неправ, отказывая поэтическому произведению в цели. Цель произведения – завершиться, цель поэта – преодолеть телесный статус героя и стать таким образом субъектом непосредственно поэтического бытия. Знаменитый катарсис – освобождение не от «подобных эмоций (страстей)», но от телесной формы бытия в высшем ее проявлении – жизни.
Но так как телесная действительность – факт, существует необходимость «препарирования» телесной действительностью поэтического бытия, что и формирует такой «факт», как «поэтическое произведение».
Таким образом, что в первой ситуации было только «следствием», продуктом переработки телесными формами того, что является «словесным», следовательно, сверхжизненным (сверхтелесным), во второй ситуации является целью, и эта цель достигается путем разного рода ухищрений, которые из чувства приличия называют «приемами». Первое событие совершается в сфере превращенно-словесного бытия (субъектом которого является Слово), во втором – в специфической, именно литературной, сфере.
Следует также сказать, что поэт не «проникает», конечно, в сферу бытия Слова: из определения этого бытия (точнее, его состояния) как превращенного следует, что поэтическое бытие и есть практическая форма бытия Слова, поэт не «эксплуатирует» Слово, но сам его осуществляет. «Космос» держится на таких, как Юрий Кузнецов, и не будь их, он бы давно уже «завалился».
Теперь о персоналиях. Я думаю, что Ваше разочарование в поэзии Ю.Кузнецова объясняется тем, что Вы с присущим Вам чутьем к поэтическому слову, а через него – к поэтическому бытию, интуитивно поняли, что поэтическое бытие Ю.Кузнецова подводит Вас к превышению телесной формы бытия, т.е. к смерти, и Вы, попросту говоря, несколько струхнули, что, в общем, характеризует Вас как осмотрительного и ответственного человека.
Я думаю, что «обвинение» нас с В.Кожиновым в «погублении» Ю.Кузнецова «сильно преувеличено». Пятиминутное личное знакомство с Ю.Кузнецовым вполне убедило бы Вас в том, что «влиять» на него – ни мытьем, ни катаньем – невозможно. Не потому, что у него – сильный характер, а потому, что он субъект поэтического бытия, а с бытием, как говорит Бахтин, спорить нельзя, нельзя и советовать, как поэту существовать (речь идет не о том, как «поступить»: ведь я поступаю как уже существующий).
Вот такая «чепуха», досточтимый Александр Александрович…

Доцент (как бы про себя):
Надо будет ему возразить так: «Да, человек смертен, никто против этого и не спорит. Но дело в том, что…» Или, например, так: «Видите ли, профессор, мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения»… Это как бы в ответ на «досточтимый»…
(Подумав.)
Впрочем, нет: разговор уйдет в литературность, ассоциативность, аллюзийность… И выйдет какой-нибудь постмодернизм. Лучше конкретно и по существу: привести десяток-другой стихов Кузнецова и спросить напрямик: это – гений?! Можно еще конкретнее – припомнить что-нибудь из многочисленных посвящений Кожинову:
Нас, может, двое, остальные – дым.
Или:
Звать меня Кузнецов. Я один,
Остальные – обман и подделка.
Выходит, скажу, и Вы, Владимир Викторович, в глазах поэта «дым», «обман» и «подделка»…
(Подумав.)
Нет, и это не дело. Мало ли можно надергать строчек даже у Пушкина?.. А от всяких этих «нас трое», «нас двое», «я один» все давно уже сбились со счету.
(Вслух.)
Вы совершенно точно заметили, Владимир Викторович, что смутил меня именно вывод из Вашей глубокоуважаемой теории: мол, Юрий Кузнецов был и остается лучшим поэтом нашей эпохи. Но это, на мой взгляд, не частный вопрос, а принципиальный. Ведь если какой-нибудь прибор показывает, что высшая точка на земле – Казбек или Машук, мы вправе усомниться в его исправности. Не так ли?
Если быть последовательным, то тогда первым поэтом следовало бы назвать скорее уж Вас, ибо кто еще так же, как Вы, озабочены судьбой мирового бытия? Однако же Вы себя среди поэтов, кажется, не числите и ни одной стихотворной строчки, насколько мне известно, не написали. Значит, дело не только в том, чтобы быть причастным бытию, но и в том, чтобы как-то явить эту причастность, сделать ее, так сказать, «причастием», т.е. возможностью причаститься к бытию и другим, «непоэтам». «Три дела», говорил Блок, возложены на поэта – три, а не одно. А стихотворный пересказ своих, пусть даже очень глубоких самоощущений, это еще не поэзия.
Вы ошибаетесь, если думаете, будто я чего-то там испугался в стихах Ю. Кузнецова и оттого отвернулся. Наоборот! Пока в них что-то мерцало – я к ним тянулся, а теперь он пугает, а мне не страшно. Но Ваш критерий поэзии замечательно точен. Теперь я даже думаю, что Вальсингам пел вовсе не о чуме, а о поэзии:
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья –
Бессмертья, может быть, залог!
Разумеется, речь не о рифмах, ритмах, тропах и прочих акциденциях, но о телесности стиха, в которой выражается – и никак иначе – его духовность. Как мне кажется, в Вашей концепции телесность – это нечто однозначно недостойное высокого внимания, раз оно преодолевается, умерщвляется, изничтожается и т.п. Но художественные опыты, в том числе и опыты искусства аскезы, показывают, что преодоление телесности – это ее «одухотворение». Святой – не тот, кто рассказывает о свете, а кто сам «светится». Так и в поэзии. Или не так? (9.V.2000).

Профессор (после длительного раздумья):
1. Если бы я был мудрым человеком, на Ваш вопрос я бы ответил так: «И да и нет, уважаемый Александр Александрович». Но так как я не давал повода подозревать себя в мудрости, то отвечу так: «Нет, уважаемый Александр Александрович», и потому нет, что святой – это не тот, кто сам светится, а потому, что в той гипотезе, которую я обосновываю по мере своих возможностей, такой величины, как «святой», нет. Выдвинув утверждение: есть первичный субъект бытия – Слово, существующий в превращенном виде, одним из следствий которого является наша внешняя – пространственно-временная – действительность (физический космос в целом), я обрекаю себя на то, чтобы вывести из нее все те частные содержания, какие возможно, независимо от того, имеют ли они какое-то практически полезное значение или нет, согласуются ли они с существующими и авторитетными мнениями или нет. Если я буду «согласовывать» и «корректировать» свои выводы с уже существующими точками зрения, я рискую утопить свою гипотезу в этом море мнений. Как ни соблазнительно проверять правильность своей мысли, сопоставив ее с религиозным взглядом на мироздание, я должен отклонить и эту перспективу. (Я говорю это с полным пониманием того, что Вы прибегаете к аналогии.)
2. Что касается «однозначной недостойности» телесности. «Недостойность» – это, конечно, тоже оценка, т.е. все суждение является оценочным. Для подобного рода оценки есть основание. Если я считаю (дискуссию по этому вопросу я считаю преждевременной), что человек по своему «человеческому» онтологическому статусу является существом ближайшим образом языковым, отдаленным «словесным» (от Слова), но существует в телесной действительности и телесным образом, я не вижу причины мириться с этим и запретить себе стремиться к тому, чтобы свое человеческое бытие совершать не превращенно языковым, непосредственно словесным образом. Для этого нужно преодолеть телесность, т.е. жизненность, поскольку жизнь – высшая форма телесного (органического) существования, а не абсолютное существование. Однако суть не в том, чтобы считать свою телесность недостойной человека и стремиться избавиться от нее. Избавление от телесности не приводит механически к достижению языкового по своему типу бытия. Телесность – это не то, что должно быть отменено, а то, что должно быть преодолено, превышено. Я полагаю, что это превышение происходит в ситуации, когда человек стремится овладеть ценностью, которая ему необходима как «человеческому» существу, но он не может сделать ее содержанием своего телесного бытия. Тогда он «разрешает» этой ценности преобразовать себя таким образом, чтобы она могла стать содержанием его бытия. Когда это происходит, Слово восстанавливает истинную форму своего бытия, т.е. становится снова непосредственно Словом. «Недостойной» человека телесность я определяю, имея в виду ноуменального человека, но я не считаю, что человек должен презирать свое тело, как Плотин, или умерщвлять плоть, как монах. Возможно, свою телесность человек должен преодолеть в ее цветущем состоянии, а не предварительно униженную презрением и наполовину умерщвленную постом. Нынешние олигархи (и русские и украинские), истощающие землю, умерщвляющие ее плоть, отнюдь не способствуют ее скорейшему обратному превращению в субъект языкового бытия.
В заключение хочу сказать, что филолог – это субъект знания, прежде всего. Предметом его знания является автор – в самом универсальном понимании этой категории. Человек, высказывающийся по самому пустяковому предмету, и субъект, превращенной формой бытия которого является физический космос в его телесной бесконечности, — суть авторы. Автор не требует, чтобы его понимали. Он выше понимания, как Наташа Ростова – выше ума (не удостаивает быть умной). Но зуд понимания не дает человеку покоя, и я не думаю, чтобы это было безусловно плохо. Хотя и недостойно ноуменального человека. (13.VI.2000).

Доцент:
Сразу же должен заверить Вас, Владимир Викторович, что и по 1-му, и по 2-му пункту Ваших рассуждений каких-либо принципиальных возражений у меня нет. Есть непринципиальные: думаю, что плотиновское «презрение» к своему телу было естественным следствием «ноуменальности» его существования, а монашеская аскеза – столь же естественное усилие самопреодоления, т.е. возвышения духа над телом; думаю, что слово не противостоит телесности, а включает ее в себя; думаю, что филолог – это все-таки субъект понимания и т.п.
Охотно соглашусь, что (1) когда бережно и кропотливо взращивается свой росток, некогда следить за тем, как растут другие деревья. И тем более не стану спорить, что (2) произрастание этого ростка обусловлено не столько внешними, сколько внутренними причинами. То, что Вы называете преодолением телесности, и то, что Бахтин (и не только он) называет преодолением материала, выражает, по-видимому, основную стратегию всякого творчества, определяемую Вами как «обратное превращение». Допустим, что это так. (Допустим, что мы не уверены, а лишь предполагаем, что это так.) Но мне не дает покоя Ваш Юрий Кузнецов. Почему Вы думаете, что именно он, а не, скажем, Бродский или Хаткина, осуществляет это превращение в максимальной степени? Существуют ли, иначе говоря, какие-либо более или менее строгие критерии художественности?
Я знаю только один надежный критерий – время. Но, опять же, строго говоря, время – это вовсе не критерий, а лишь констатация, что со временем все становится на свои места. Но поскольку не хочется долго ждать (а ждать, чтобы само собой определилось, кто есть кто, надо по меньшей мере лет 100-200), то приходится либо угадывать (как я), полагаясь на свое эзотерическое чувство, либо предполагать (как Вы), основываясь на своих теоретических положениях. Так вот, объясните мне, Владимир Викторович, чтобы я мог объяснить другим, с каким набором критериев или с каким прибором нужно подойти к поэту, чтобы уже сейчас, в этой – еще не превращенной – жизни, определить, действительно ли он поэт или самозванец, и ежели он поэт, то какова его величина?
А чтобы немного осюжетить наш разговор и заострить свой вопрос, спрошу конкретно. Допустим, перед нами такой текст:
Сложное – ложно.
Простое – ничтожно.
Что же, скажи, непреложно?.. и т.д.
Заостряю: определите, подлинник это или подделка?
Признаюсь, лет двадцать тому назад, когда я не только теоретически, но и, так сказать, практически пытался постичь сущность поэзии, поехал я к самому, как мне тогда думалось, авторитетному стихотворному эксперту – все к тому же Вадиму Валерьяновичу Кожинову. И услышал от него то, что хотел услышать. Мне бы радоваться, а у меня сомнения. Числиться поэтом, конечно, приятно и почетно, но истина, как говорится, дороже, и я решил, что если я подхожу под те же критерии, что и Ю.Кузнецов, то, наверное, эти критерии никуда не годятся. А когда Кожинов и Кузнецов дуэтом объявили великим поэтом Виктора Лапшина, тут мои сомнения и рассеялись. Все стало ясно.
Заостряю: а у Вас, Владимир Викторович, есть ли какие-никакие конкретные критерии, чтобы определить, кто перед Вами, «поэт» или «стихотворец»? Можете ли Вы, как Кожинов, прочитав десяток стихотворений, сказать: да, это поэт, пусть даже и незначительного ранга? Или Вы занимаетесь только стратегическими вопросами, а тактические оставляете другим? (29.VI; 2.VII.2000).

Профессор (взглянув на часы):
Я думаю, уважаемый Александр Александрович, завершить или продолжить (как получится) нашу дискуссию следующим образом: я выскажу главное, как мне представляется, теоретическое положение, а затем уклонюсь от ответа на вопрос, который вы мне задаете.
Поэтическим является высказывание, в котором автор является субъектом «словесного» (от Слова) бытия. Он, таким образом, является субъектом конфликтного бытия, в котором антиподом словесного (поэтического, эстетического) становится он сам – как телесный (биологический) человек. Сопротивление телесного человека является «отчаянным», поскольку на его стороне – жизненный инстинкт. На стороне автора – онтологическая интуиция человека, знающего – каким-то образом – что «словесная» форма и есть должная (нормальная) «человеческая» форма бытия.
Отстраниться (дистанцироваться) от этой ситуации невозможно, она может быть только пережита, а критерий – то «волненье» особого рода, о котором говорит Лермонтов в стихотвореньи «Есть речи…» Вряд ли когда-то этому волненью будет найден «вербальный» эквивалент. Читая стихи Ю.Кузнецова, я испытываю это волненье, и для меня этого вполне достаточно, чтобы утверждать о Ю.Кузнецове, что он – подлинный поэт.

Опубликовано:
Кораблев А.А. Донецкая филологическая школа: Традиции и рефлексии. — Донецк, 2000. — С.174?181.

Метки: ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток