Донецкая филологическая школа

Воспоминания: Сокрутенко

03. 2. 2009  –  В рубриках: Воспоминания

И.И. Стебун:

Он был автор учебника по русской литературе XIX века. Работал здесь же, в пединституте. Очень хотел на нашу кафедру…

М.М. Гиршман:

И надо вспомнить Евгения Ефимовича Сокрутенко, покойного, – тогда он был в силе, был ярким педагогом, его очень любили студенты, и он любил живое творческое общение и со студентами, и с преподавателями, любил радовать своих коллег и помогать им.

Л.А. Бахаева:

Он был, конечно, человеком интересным, обаятельным, одаренным. Но у него не сложилась семейная жизнь. Может быть, поэтому он пил, и вскоре его выпивки стали неконтролируемые – он мог не прийти на занятие.
В 67-м, когда он пришел, он ярко себя проявлял – его свободная, легкая, играющая манера производила впечатление. Но когда я вернулась из Киева, он уже шел вниз…

Д.И. Гелюх:

Он был артист. Импровизатор. Очень живой, очень контактный. Все знали, что есть у него слабость – любил выпить, но все его очень любили. Ну, он был интересен. Он и читал интересно.
Он был историк. Теоретические наши изыскания, по-моему, он так и не принял. Он был чистой воды историк.

Н.М. Каменская:

Он был достаточно интересная личность. Читал своеобразно, интересно, необычно…

О.А. Орлова:

Из филологов – еще до приезда Стебуна – самым ярким был Евгений Ефимович Сокрутенко. Это был человек несколько, может быть, амбициозный, постоянно ощущавший недостаточность каких-то обстоятельств, которые помогли бы ему выразить те потенции, которые он в себе, видимо, ощущал.
Человек трудной семейной жизни… Он был вынужден сюда бежать из Каменец-Подольского. Там была кафедра, где он ощущал себя достаточно комфортно, но у меня создалось впечатление, что он, будучи членом партии, был вынужден забрать свою новую жену на новое место и начинать новую жизнь.
Не думаю, что Каменец-Подольский – большой культурный центр, хотя наша семья именно оттуда, там наши корни, и, по воспоминаниям бабушки, деда, у меня сложилось впечатление, что там была среда, где музицировали, ходили друг к другу в гости, обсуждали книги… Здесь этого не было.
Ну, Евгений Ефимович выпустил учебник по истории русской литературы, весьма тривиальный, конечно, ничего особенного в нем не было, но уже тот факт, что он его выпустил, его как-то выделял.
Студенты вокруг него роились, потому что он был наиболее прогрессивным в той литературоведческой среде (если ее можно назвать литературоведческой). У него была тяга к киевской литературоведческой школе – он был учеником Белецкого, и этим гордился. В его кабинете висел портрет Белецкого, и там какие-то сухие веточки-цветочки постоянно находились, перед ликом. Но преемственности какой-то научной, пожалуй, вряд ли можно было найти в его деятельности.
Факт тот, что когда организовывалась кафедра эстетики и теории литературы, она делалась под Стебуна. Стебун озаботился тем, чтобы привлечь наиболее ярких преподавателей, – и самым-самым ярким был Евгений Ефимович. Ему ничего не стоило эпатировать, высказывать весьма для того времени резкие суждения, что всегда молодежь, как вы знаете, привлекает.
И тут – Михаил Моисеевич! Естественно, Михаил Моисеевич был уж совершенно новым явлением в нашей среде, и с Евгением Ефимовичем у него отношения, мне кажется, не сложились. Во всяком случае, Евгений Ефимович ревновал его, так как многие студенты сразу же переметнулись к Михаилу Моисеевичу, хотели с ним работать. Это создало ситуацию довольно неприятную, и Евгений Ефимович через некоторое время приобрел позу такого обиженного, оскорбленного, непонятого и проч. Он вообще отошел в сторону: коли есть Гиршман, то пусть он и ведет школу. Вторым он быть не хотел, первым – не получалось. Достаточно драматическая ситуация, которая так драматически кончилась…

С.В. Медовников:

Он тоже, когда пришел, произвел сильное впечатление: такой свободный, такой легкий, компанейский, веселый, остроумный… Он приехал из Каменец-Подольска, где разошелся с женой… Там он был заведующим кафедрой, написал учебник. Он пришел на кафедру как человек самостоятельный, что-то значащий, а здесь он постепенно отодвигался. Это получалось невольно – никто его специально не отодвигал.
Он стал себя чувствовать на кафедре все более и более неуютно. Вся эта теория, с которой пришел Михаил Моисеевич, была ему совершенно ни к чему. Он стал пить и все больше впадал в депрессию. Лекции читал небрежно, на занятия мог опаздывать или не являться. На этой почве возникали конфликты с заведующим кафедрой. Потом он стал болеть, лежал по три месяца в больнице.
Он читал лекции по введению в литературоведение, а я вел за ним практические занятия.
Однажды он мне позвонил – захотел ко мне приехать и поговорить. Приехал. Сидел мрачный, темное лицо. Я понимал, что с ним что-то творится. Он искал общения, ему нужна была помощь, а я, как это часто бывает, был своим занят, не сумел с ним поговорить так, как в то время для него было нужно.
На кафедре он становился чужеродным телом. А он привык к другому отношению… Знаете, бывают такие кафедры: вместе выпивают, вместе на рыбалку. Наша кафедра оставалась достаточно холодной – при всех внешних атрибутах тостопроизнесений и любезностей. Но я считаю, что это нормально: не обязательно со всеми обниматься.
И вот, в 1979 году, в марте, в 10-м корпусе, где занимались наши студенты-заочники… Что там произошло – неизвестно, но нашли его на земле: он выбросился с 6-го этажа.

Опубликовано:
Кораблев А.А. Донецкая филологическая школа: Ретроспекции. — Горловка, 2007. — С.43?45.

Метки: Бахаева, Гелюх, Гиршман, Каменская, Медовников, Орлова, Сокрутенко, Стебун