Обсуждение работы В.В.Медведевой-Гнатко
«Рефлексия в эстетической деятельности автора»

18 марта 1998 года

Рефлектив участников:
В.В.Медведева-Гнатко (рефлектирующий автор);
М.М.Гиршман (ведущий рефлектер), В.В.Федоров, С.В.Медовников, А.А.Кораблев, А.О.Панич, И.А.Попова-Бондаренко, Э.Г.Шестакова, А.С.Островская, В.В.Рафеенко, А.В.Максименко, И.С.Ревяков, С.А.Минаков,
а также другие преподаватели и студенты.

Часть I.
Vitae, non scholae

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится.
(1-е Послание к коринфянам. 13, 8-10)

Из выступления
В.В.Медведевой-Гнатко:
…Мы помним, как определяются в Евангелии межличностные отношения: незадолго до того, как мир сей пребудет, по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь. Мне кажется, что «беззаконие» – это не просто межличностные отношения. В полной мере эти слова относятся и к системе эстетических отношений, когда нарушается некая извечная культура границ, когда нарушаются некие устойчивые границы эстетической деятельности.
Мы помним, что в теории М.М.Бахтина одной из ведущих категорий является категория «эстетическая любовь», где соединяется слово языка эстетического (философского) и слово языка скорее богословского. И вот, начало ХХ века, как мне думается, характеризуется убыванием этой самой «эстетической любви» – когда все труднее сосредоточивать свое любящее внимание на другом, и приходит нечто обратное: внимание переходит из сферы «другого» и обращается на самое себя, пишущего, творящего в этот момент.
Обычно, когда характеризуется ситуация начала ХХ века, акцент делается на разности, на непохожести различных ориентаций, школ, направлений. Такая пестрота, действительно, имела место. Между тем, как мне представляется, есть нечто безусловно единое, что дает возможность помыслить литературный процесс начала ХХ века как нечто целостное и внутренне похожее. Одной из таких общих тенденций, я полагаю, является ситуация авторской рефлексии.
Поэтому в диссертации я предпринимаю, может быть, немного модернистский шаг: основой для анализа беру произведения совершенно непохожие, совершенно, казалось бы, несопоставимые и несовместимые: «Опавшие листья» В.В.Розанова, «Христос и Антихрист» Д.С.Мережковского, «Симфония 2-я, драматическая» А.Белого и цикл «По Руси» М.Горького. В чем близки столь непохожие произведения, мы попытаемся сейчас разобраться…

Часть II.
Голоса и лица

Есть дар слушания голосов и дар видения лиц. Ими проникаем в душу человека.
Не всякий умеет слушать человека. Иной слушает слова, понимает их связь и связно на них отвечает. Но он не уловил «подголосков», теней звука «под голосом», а в них-то, и притом в них одних, говорила душа.
(В.В.Розанов)

И.С.Ревяков. Авторская рефлексия свойственна только прозе или и поэзии?
В.В.Медведева-Гнатко. В начале ХХ века многие поэты стали писать прозой (Мандельштам, Мариенгоф, Цветаева…), и одним из мощных побуждений к такому переходу была, как мне кажется, рефлексия. Проза, по видимому, больше предрасположена к анализу собственного творчества, нежели поэзия.
И.А.Попова-Бондаренко. А встречаются ли зоны нерефлективные (в рамках рода, жанра…)?
В.В.Медведева-Гнатко. В рамках одного произведения – нет. Если уж рефлексия вошла в произведение, она перестраивает в корне отношения автора, героя и читателя и становится всеобразующей доминантой. Но в словесно-художественной ситуации ХХ века есть много замечательных произведений нерефлексивных.
И.А.Попова-Бондаренко. Тогда еще вопрос: есть ли смысл говорить о границах между рефлективностью и игрой?
В.В.Медведева-Гнатко. Есть очень большой соблазн – сравнить, как Михаил Михайлович Бахтин определяет границы эстетической деятельности автора и героя, и как в то же время, но в совершенно другом пространстве Йохан Хейзинга описывает высокую игру. Высокая игра – это игра, в основе которой лежит жертвенное зерно (у Бахтина: другой есть все для меня; нельзя любить себя, должно любить другое…). Высокая игра – это всегда игра по правилам (и, собственно, об этих правилах пишет Бахтин в «Авторе и герое»). Высокая игра невозможна без ограничений (Бахтин – пишет о культуре границ, стоящих пред автором; границу в своем рефлексировании нельзя перейти – за ней начинается дурная бесконечность).
В начале ХХ века возникла ситуация, когда игра перестала быть высокой игрой. Но память о высокой игре – сохранилась.
Есть два предела эстетической деятельности. Один предел – положительный: это нормальная, здоровая эстетическая деятельность, это – «высокая игра», когда «Другой» – объятый, совершенный, помилованный, прощенный… Рефлектирующий автор сознательно от этого положительного предела отходит. Это право его выбора.
И есть другой предел, к которому направлен рефлектирующий автор: то, что названо Бахтиным саморефлексом. Перейти его, по сути, нельзя. Здесь – малый опыт, здесь – я один говорю, а все остальное молчит, и один живой, а все остальное – мертво. И рефлектирующий автор здесь останавливается, возле этой пропасти. И эта ситуация – у пропасти – эстетизируется.
А.В.Максименко. Можно ли говорить о динамике рефлексии (рефлексия – это ведь функция)?
В.В.Медведева-Гнатко. Динамика эта проявляется в каждом отдельном произведении по-разному, но есть интересные закономерности: вначале – постановка сверхзадачи, предупреждение читателя, неуверенность в том, что художественное целое состоится; потом – момент (о нем писал в своей книге Михаил Моисеевич [Гиршман]*), когда произведение начинает развиваться как бы само собой: в рефлективном произведении эта точка показывается читателю; и заканчивается все тем, что автор опять не уверен, стоило ли ему писать все это.

*Примечание. «Возникновение же художественной целостности – это не только возникновение замысла и «сознательной цели», но и их первоначальная объективация. Формы такой объективации могут быть самыми различными, но всегда в этом вроде бы отдельном, начальном первоэлементе содержится организующий принцип целого. Потому-то столь единодушно в высказываниях художников говорится, с одной стороны, об особых трудностях начала, а с другой – о качественном скачке после появления «определяющей точки», когда творчество идет как бы «само собою», ибо появился внутренний источник саморазвития художественного целого» (Гиршман М.М. Ритм художественной прозы. М., 1982. С.46-47). См. также диссертацию В.Э.Просцевичуса: «Саморазвитие литературного произведения» (Донецк, 1993).

Если говорить о литературном процессе в целом… То, что в 10-е и даже в 20-е годы проявлялось как стилеобразующая доминанта, переходит в тенденцию: автор оказывается в состоянии взять власть (эстетическую) над рефлексией; уже нет этого потрясающего противоречия-противостояния между событием, о котором рассказывается, и событием рассказывания. Хотя тема писательства по-прежнему активно пребывает в больших произведениях ХХ века (это и «Мастер и Маргарита», и «Доктор Живаго», и «Пушкинский дом»…), мы видим, что автор совладал с собой, со своей рефлексией, взял ее в руки. И здесь судьба творения, действительно, в его руках.

Э.Г.Шестакова. Как развивалась рефлексия в сатирической литературе ХХ века (в произведениях, имеющих пародийную основу)? В прозе Аверченко, например.
В.В.Медведева-Гнатко. У Аверченко рефлексия на какие-то жизненно-прозаические реалии, но не на процесс своего творчества. Может быть, соединение сатирического и рефлексивного начал было у Михаила Кузмина: например, в «Жизни Иосифа Бальзамо» автор иронизирует по поводу просветительского сознания и в то же время наблюдает себя, пишущего в манере XVIII столетия.
А.О.Панич. Вы сказали, что автор всегда творит произведение, подобно Богу. Я хотел бы просить Вас, если можно, уточнить: с чьей точки зрения и в каком смысле это всегда так?
В.В.Медведева-Гнатко. (В замешательстве.) Ну, Шеллинг, например, в его «Философии искусства»… когда он говорит, что поэзия есть сущность всякого искусства, ибо поэзия есть по преимуществу продуцирование (т.е. «слова, слова, слова»), и в итоге (здесь я перехожу на свою терминологию) рождается новая реальность, происходит превращение бытия… А коль произошло это превращение бытия и родилась реальность (здесь я пойду немножко вслед за Владимиром Викторовичем [Федоровым]), реальность, которой нет в этой аудитории или возле дивана, на котором я читаю «Евгения Онегина», но которая есть в космосе, есть в Божьем мире, — вот с этой позиции я могу говорить, что словесно-художественное творчество есть высокая игра – игра в Бога. Но этой игре приходит конец, как только автор забывает о том, что он все-таки не Бог – что он сам есть начало сотворенное. Всесакральный автор-бог, если бы такой вообще существовал, не нуждался бы в рефлексии, а знал бы, тотально знал бы о себе все сам. И вот явление рефлексии как бы подтверждает, что автор подражает Богу, но Богом не является. Он не познан еще для самого себя.
А.О.Панич. Когда построения Бубера применяются к отношениям эстетически ответственного героя и других героев – тут у меня возражений и сомнений не возникает. Возникают они тогда, когда то же самое применяется к отношениям между эстетически ответственным героем и автором. Вопрос: почему Вы считаете, что эстетически ответственный герой для автора – это «Ты», а не «второе Я»?
В.В.Медведева-Гнатко. Если бы эстетически ответственный герой был для автора «вторым Я», нужды бы в рефлексии не было. Я познаю самое себя на эстетических путях, я открываю в себе нечто новое, а нечто новое можно открыть именно в «Ты», а не во «втором Я».
И.А.Попова-Бондаренко. Есть ли место «Другому» в самой рефлексии?
В.В.Медведева-Гнатко. До определенного момента… В этом отношении мне интересен Горький, с его ориентированным вниманием на «другого» на «русской дороге». Автор делает колоссальные усилия для того, чтобы этот «другой» остался, потому что, повторяю, как только «другой» уйдет, пропадет, растворится – открывается бездна саморефлексов…
И.А.Попова-Бондаренко. А раздвоение?..
В.В.Медведева-Гнатко. Собственного «Я»?.. Это, действительно, проблема. Как только я растворюсь в собственном «Я», у меня пропадет стимул к рефлексии.
И.А.Попова-Бондаренко. Ну, может быть, заговорят разум, рассудок, дух и прочее?
М.М.Гиршман. В классической литературе ХХ века они уже так хорошо поговорили, что в ХХ веке в это уже слабо верится. (Смех).
В.В.Федоров. Боюсь, что мой вопрос на ту же самую тему… Но у меня есть запасной вопрос… (Смех). Когда автор рефлектирует, то по какой причине мы можем назвать его автором? Если я – автор, и если я – рефлектирую самого себя, то – где автор?
В.В.Медведева-Гнатко. Автор желает придать своему рефлектирующему «Я» зримые, оплотненные формы, и благодаря этому рождается эстетически ответственный герой, который должен воплотить его интенции…
В.В.Федоров. Понятно. Тогда следующий вопрос: к оплотненному автору мы можем с полным правом отнести дефиницию автора? Номинально он автор, но исполняет ли он авторские функции?
В.В.Медведева-Гнатко. В данном случае мы имеем дело с нарушенной культурой границ: с одной стороны, автор – субъект, созидающий произведение, с другой – он становится отчасти объектом этого произведения. И здесь встает проблема завершения: объять самое себя – невозможно, для этого нужен читатель-друг, который поможет в этом.
В.В.Федоров. Читатель – оплотняет автора?..
И.А.Попова-Бондаренко. Или – до-уплотняет? (Смех).
В.В.Медведева-Гнатко. Вопрос в том, до какого предела… Рефлексивное произведение – это произведение, никогда принципиально не завершенное, в полной мере. Это произведение, никогда в полной мере не состоявшееся. Поскольку и на героя, и на читателя возлагаются нетрадиционные тяготы и требования.
А.В.Максименко. А может ли автор, изменившись во времени, стать другом-читателем? Потому что человек, если рассматривать его во времени, в каждый момент иной…
В.В.Медведева-Гнатко. Мы созданы так, что принципиально нуждаемся в другом – для того, чтобы уяснить себе самое себя… Но я бы не сказала, что в рефлексивном произведении мы имеем совершенно разные ипостаси автора. Это одно и то же рефлектирующее «Я», хотя и со своей историей…
А.С.Островская. Вы говорите об эстетически ответственном герое как об обладающем недостаточностью авторского видения. В чем заключается эффект недостаточного видения? Чем это компенсируется?
В.В.Медведева-Гнатко. Так или иначе эстетически ответственный герой приобщается к авторской сверхзадаче. Автор частично наделяет героя избытком видения, и он частично дает ему совершающие возможности… Здесь нет симпатии, антипатии, нет эмоционального отношения – только попытка беспристрастного целостного отношения…
В.В.Рафеенко. Если мы имеем дело с автором, который не способен выполнять своих функций, минуя кого-то еще, можно ли говорить, что мы имеем дело с эстетическим событием?..
В.В.Медведева-Гнатко. Я называю эти усилия сверхэстетическими. Но, повторяю, это промежуточная ситуация, когда автор уже отошел от нормальной эстетической деятельности, от правил высокой игры, но еще изо всех сил преодолевает этот кризис – кризис, на который, в общем-то, он сознательно пошел. Эта ситуация имеет право на эстетизацию – опыт ХХ века это доказал и продемонстрировал.
С.А.Минаков. Скажите, а вот Дмитрий Галковский, конгениальный Розанову, сумел свое право на эстетизацию отстоять?
В.В.Медведева-Гнатко. Отчасти. Это произведение устремлено к художественности, и теперь от воли читателей зависит, станет ли оно художественным.

Страницы: 1 2 3 4

Метки: , , , , , ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток