Бахтин в Донецке (1996)

03. 1. 2009  –  В рубриках: Конференции

Мэтр и маргиналии

Карнавал

Хронотоп: 28-30 ноября 1996 года, Донецкий университет

Авторы и герои: участники конференции «Наследие М.М.Бахтина и проблемы развития диалогического мышления в современной культуре»

Скачать полный текст: c archive.org | с Народ.ру

ПРОЛОГ

М.М.Гиршман. Я хотел бы в начале напомнить одно, по-моему, замечательное высказывание одного из мыслителей-диалогистов Франца Розенцвейга: «Жизнь — это то, чем Бог испытывает человека. Надежда — это то, чем человек испытывает Бога».

Вообще, конечно, Бога испытывать — дело рисковое, но — риск сознается, а надежда все поет вдали, как сказал поэт… Когда замышлялась эта конференция, больше года тому назад, ее организаторы надеялись, что она состоится. Сейчас, начиная ее, можно вроде бы считать, что эта надежда осуществляется. С другой стороны, все мы понимаем, что это не совсем так. Потому что хотелось бы, чтобы она состоялась не только, так сказать, формально-технически, но и по существу. А для этого она должна хотя бы отчасти соответствовать своему герою и своему предмету, а не оказаться просто очередным проявлением, безусловно, существующей моды — моды на Бахтина и моды на диалог. Впрочем, есть некоторые надежды и на то, что такое соответствие — не внешнее, а внутреннее — может быть достигнуто…

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

На подиум по очереди выходят герои, они же авторы, чтобы совершить ритуал высказывания.

Непременным условием высказывания является называние имени главного героя, которого высказывающиеся именуют то мэтром, то гуру, то Михаилом Михайловичем. Он невидим и трансгредиентен.

Во время высказывания начинается пенье сирен или дриад, или еще чье-нибудь, заглушающее голос высказывающегося, но сразу же прекращается, как только высказывание заканчивается, после чего высказавшийся отвечает на вопросы слушавших не его.

Явление 1.

М.М.ГИРШМАН («Основы диалогического мышления и его культурно-творческая актуальность»):

«…так что согласие — это не просто декларируемый призыв, желаемое состояние или чисто мыслительный принцип, согласие — это то, что укоренено в объективности бытия, точнее, межбытия людей, их общения, необходимость которого есть в то же время выбор направления — к миру или войне, к жизни или смерти. Необходимость общения — это и возможность уникальной самореализации, самоосуществления в жизни, которая непредсказуема, но имеет смысл».

В.В.Федоров. У нас есть 15 минут, чтобы торпедировать Михаила Моисеевича своими вопросами…

А.О.Панич. Я вчера просмотрел тезисы предстоящих выступлений и выявил два интересных факта. Факт первый: если сравнить, как авторы тезисов понимают, что такое диалог, то общий вывод можно сделать только один: диалог — это, как Пушкин, «наше все». Факт второй: конференция называется «Наследие М.М.Бахтина и проблемы развития диалогического мышления в современной культуре», но из всех участников только один использует в своих тезисах выражение «диалогическое мышление» — именно автор только что прозвучавшего доклада. Отсюда вопрос: почему для вас именно мышление является тем логическим субъектом, которому в первую очередь присущ предикат «диалогический»? Ну, для сравнения: почему «мышление», а не «сознание», не «метод», не «мировоззрение» и не что-нибудь иное?

М.М.Гиршман. Ситуация «диалог — наше все» — это ситуация, пользуясь тоже модным словом, «амбивалентная». С одной стороны, так сказать, без него не жить (и в самом деле — без него не жить), а с другой стороны — действительно, когда нечто вступает в сферу расширения и идея оказывается на улице, то, конечно, происходят, увы, измельчания и «слова ветшают, как платья»…

Я думаю, по крайней мере мне хотелось бы так думать, что, может быть, одна из задач и одно из направлений нашей работы заключается в том, чтобы прояснить общезначимость путем прояснения границ. Тем более, что герой нашей конференции — это великий учитель значимости границ. И я в своем сообщении как раз пытался сказать и просто (даже, может быть, резюмирующе) перечислить то, что мне кажется реальными границами. Диалог, действительно, опирается на некое, так сказать, самое фундаментальное и первичное «все», но такое, которое, реализуясь в реальном различии, оказывается как бы необходимой связью этого различия — так, что каждое единственное живет не снимаясь в другом, сохраняясь в своей уникальной самореализации, на основе этой самой первичности общения.

Мне вообще кажется, что идея онтологии диалога и первичности общения вместе с тем и является как бы утверждением и конкретизацией его определенности. И, в частности, прояснением критических позиций. В последней части доклада я приводил пример такой критики, и цель моя заключалась в том, чтобы показать, что самое главное — не понять, что такое хорошо и что такое плохо, а понять именно то, что это разные логики, которые не только имеют право на существование, но в каком-то смысле необходимы. Им не жить друг без друга, но только желательно их соответственно понимать и не смешивать друг с другом. И в связи с этим я думаю, что диалогическое мышление (то, что я называю вслед за самими диалогическими мыслителями: так говорил Розенцвейг, так говорил Розеншток, так говорил — о поступке мысли — Бахтин…) — для меня — это именно связь с состоянием мысли. С тем, что является реальным состоянием мысли.

Может быть, тут можно указать еще на одну связь — по некоторому контрасту: это связь с тем, о чем говорил Кант: то, чем можно мыслить, но нельзя понять до конца. Диалог, по-моему, очень реалистичен. Он — огромное лекарство от утопий. Он как бы проясняет эту ситуацию, то состояние реального мышления, которое позволяет одновременно ощущать счастье возможности мыслить и не зазнаваться, не думать, что человек может все. И как раз диалог, по-моему, лучшим образом научает тому, что человек никогда не бог, и даже если Бога нет — то человек все равно не бог.

Б.Я.Клепалов. Последовательное развитие представлений о характере и осуществлении диалогического мышления в его преломлении, контактах, сведении его к индивидуальному, приводит к тому, что если попытаться вывести диалог на гносеологию, то ничего не получится — не найдется гносеологических обоснований. Здесь гносеология невозможна как нечто цельное, а только как вариант для каждого факта состоявшегося диалога. Каким тогда образом решать проблему гносеологии в рамках этой концепции?

М.М.Гиршман. Я считаю, что диалог имеет своим фундаментом три компонента: единство, множественность, единственность. Эти три характеристики оказываются необходимо связанными друг с другом. Они, действительно, порождают реальность гносеологической задачи, это для меня несомненно, как и то, что эта задача, в принципе, все-таки разрешимая, именно на основе признания возможности множественности обоснований, но без абсолютизации этой множественности. Мне кажется, что вообще, если говорить о главном герое нашей конференции, один из замечательных уроков Бахтина заключается в том, как оказывается возможным переосмысление без разрушения. Гносеологическое отношение «субъект — объект» не уничтожается в логике Бахтина, но оно, в известном смысле, ставится на место, без ругательства, так сказать, без унижения, но занимает место в некоем охватывающем его и объемлющем представлении, которое исключает только одно: представление о том, что может быть единственный субъект, по отношению к которому все остальные окажутся объектами. Вот это та граница, которая намечается как которую нельзя перейти. Поэтому гносеологические исследования здесь должны равно противостоять как абсолютизации единственности, так и абсолютизации множественности. Конечно, задачу эту гораздо легче сформулировать, чем решить, но это — общая проблема.

В.В.Федоров. Дискуссию математиков можно назвать диалогом?

М.М.Гиршман. Я могу ответить на этот вопрос, только если вы спросите о конкретной дискуссии и, более того, если я смогу каким-то образом оказаться к ней причастным. Один из уроков диалогического мышления заключается в том, что истин такого рода, всеобщих, надо опасаться. Я не хочу сказать, что они категорически отрицаются, но их как бы надо опасаться. Не зря же было сказано, что мышления ничьего, или, если хотите, всеобщего, не бывает. Поэтому я бы сказал так: любая дискуссия любых математиков может оказаться диалогом — если повезет, если такое событие произойдет. Более конкретно ответить на этот вопрос можно только в ситуации причастной вненаходимости: по-видимому, надо быть не математиком и вместе с тем быть причастным к этой конкретной дискуссии.

В.М.Калинкин. Что вы скажете об этикетных формах диалогического общения?

М.М.Гиршман. Опять-таки, я бы сказал так: все, что касается устойчивых и сложившихся форм, в пределе — стереотипов иклише, все это само по себе не подлежит никакой ценностной, с этой точки зрения, определенности. Оно необходимо, но недостаточно. Безусловно, такие формы всегда существуют в том или ином виде, но сами по себе ничего не гарантируют. Реальный процесс диалога их либо оживляет, и тогда они из мертвой воды превращаются в живую, либо нет. Поэтому, в данном случае, я еще раз говорю, эти формы ни в коем случае не подлежат, так сказать, разрушительной критике как вообще убивающие все, но и не подлежат разрушительной деконструкции, когда радость заключается в самом по себе том, чтобы показать некое противоречие между этими клишированными формами. Диалог как раз считает необходимым их обновлять и оживлять, а не смеяться и иронизировать над разными формами их разрушения.

Метки:

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток