А.А.Кораблев

О CТРУКТУРЕ ТАИНСТВЕННОГО:
ТАЙНА – ЗАГАДКА — СЕКРЕТ

Ученый, который ставит цель постичь тайну как тайну, должен быть готов к тому, что любая попытка ее постижения окажется неадекватной. Адекватным отношением к тайне может быть признано {11} разве что полное отречение от какого-либо познания, но это противоречило бы первоначальным намерениям исследователя, избравшего тайну предметом именно познания. Попытки удержать тайну как предмет, не превращая ее в тайну чего-либо, вынуждают искать особые, «охранительные» методы познания, потому что методы, нацеленные на раскрытие чего-либо, здесь непригодны. Наконец, если и удается не декларативно, а реально осмыслить тайну как действительное, онтологически влиятельное поле, предопределяющее все акты познания, то тем труднее избежать профанации таинственного, поскольку тайна иноприродна всему явному и не сводима ни к каким дефинициям. Она может быть лишь запредельной тенью, инобытием, но не частью и не атрибутом целого.

О тайне, иначе говоря, приличествует молчать – и как о предмете размышлений, и как о методе, и как о факторе познания. Таково «благородное молчание» Будды; таков ответ Христа на вопрос: «Что есть истина?» Но столь же очевидно, что молчание может происходить не только от избытка, но и от недостатка знания. Так же, как мрак – это не только отсутствие света, но и, напротив, это свет такой интенсивности, который превосходит возможности человеческого восприятия, — «незнающее» и «знающее» молчания внешне неразличимы, но внутренне представляют противоположные пределы осознаваемого знания.

Если молчание – форма адекватности, пригодная для изъяснения тайны, тогда всякое словесное ее выражение должно восприниматься как неизбежно ложное. Но почему-то поэтическая строка «Мысль изреченная есть ложь» не воспринимается как ложная, как вариация логического парадокса «Я лгу». Чтобы не жертвовать в угоду логике непосредственным, интуитивным чувством истинности, приходится допустить возможность такого словесного изъяснения, когда его основным, определяющим и непосредственно воспринимаемым содержанием является тайна.

Допуская возможность слова, имеющего содержанием молчание, превосходящее содержательность этого слова, мы допускаем возможность существования поэзии – искусства выражать невыразимое. Филология, изучающая язык поэзии, оказывается в особых отношениях с тайной: она изучает форму, оказавшуюся адекватной для изъяснения тайны; она, иначе говоря, изучает не просто следы, отпечатки, впечатления, оставляемые тайной, — ими полон мир, и каждая наука, с чем бы она ни имела дело, имеет дело с тайной, — она, филология, изучает самоизъяснение тайны, законы и закономерности ее словесного существования в мире явлений. В отличие от философии, которая непосредственно обращается к последним вопросам бытия, филология – это опосредованное обращение, через слово, которое содержит неизреченный ответ на эти вопросы. Граница между философией и филологией сохраняется и в тех случаях, когда философ (например, М.Хайдеггер) пытается {12} филологически «вслушиваться» в слово или когда филолог (например, М.М.Бахтин) выходит за границы словесности: отношение к слову оказывается в прямой зависимости от отношения к тайне.

Разумеется, есть области в филологической науке, где различия между художественным (поэтическим) и нехудожественным (непоэтическим) высказываниями не принципиальны: это области, где уместны строгие научные методы, где правомерны определенность, доказательность, системность. Но все же «высшая филология» – это область «поэзии», где ее присутствие или отсутствие означает не что иное, как наличие или отсутствие предмета размышлений.

Даже если исследователь удерживает тайну в границах предметности, условно полагая ее чем-то за-предметным – поэзией, сверхсловесностью, воплощенной бесплотностью, — даже в этом случае вероятность профанации останется весьма высокой, если в статусе тайны не будет удержан и субъект исследования – человек, который тоже, как и все окружающее его, есть «тайна».

Тайна – обобщающее обозначение сущностного, основного, главного в человеке, в его жизни. Мы не знаем, что движет нами, дух или инстинкт, любовь или либидо, фортуна или фатум, как не знаем и того, что скрывается за этими словами, но признание и осознание таинственности этой первопричины формирует, как кажется, более адекватное отношение к процессу познания, чем если бы мы полагались на «всесилие» человеческого разума.

Человек оказывается как бы в интеллектуальном вакууме, где нет ни верха, ни низа, где нет никакой опоры ни телу, ни чувствам, ни мысли, когда он осознает, что все вокруг него и внутри него, и он сам – тайна, и нет в мире ничего, кроме тайны, и сам мир – проявление или, как еще говорят, видимость тайны – абсолютная условность. Тайна не только, как тень, сопровождает каждое познаваемое явление – она окутывает, обволакивает всю совокупность познанного, делая неразличимым все, что находится за пределами этой совокупности.

Непознанное, неразличимое, пребывающее как бы во тьме неведения Нечто воспринимается как нечто Единое, превосходящее во всех отношениях человеческое, т.е. человечески фиксируемое, сознаваемое, осознаваемое бытие. Это предзнание таинственного вселенского единства, обретаемое с рождения, с первых опытов мироощущения, продолжает оставаться обрамляющим фоном дальнейшего познания в течение всей человеческой жизни, обретает значение мировоззренческого основания.

Мы не знаем и не можем знать, едино или неедино все, что мы можем помыслить и вообразить как некое Всё. Но мысль о единстве всего сущего была и продолжает оставаться осевой в течение обозримой истории человечества, и уже этот целокупный мыслительный опыт позволяет предположить, что идея всеединства – небезосновательна. {13}

Другим самоочевидным основанием, и тоже сопровождающим всю сознательную жизнь человека, предстает противопоставленность «тайного» и «явного» — двуединство непознанного и познанного, неизвестного и известного, т.е. того, что определяется понятиями «мир», «космос», «вселенная», и того, что превосходит всякую определенность и обозначается понятием «тайна».

Разделение на единое и многое имеет очевидные основания считаться первичной, онтологической границей, поскольку все другие разделения и границы суть проявления многого. На языке наиболее известных традиций это первичное разделение называется «эманацией» или «творением», в зависимости от того, мыслится ли этот акт как безличный или как личностный.

Наконец, сам человек, являющийся для себя и «тайной», и «миром», и соединяющим их «словом», служит для себя же, для своего самоосуществления триединым мировоззренческим основанием – точкой, в которую сфокусирован весь познаваемый мир и в которой непостижимым образом сосредоточена тайна бытия.

«Единство», «двуединство», «триединство» – это максимально отвлеченные, ощущенческие характеристики человеческой бытийности, первоосновные определенности («единица», «двоица», «троица»), из которых развертывается все многообразие исчисляемого мира. Единое – непознаваемо, двуединство – начало познания, триединство – единение познаваемого и непознаваемого.

«Единство», «двуединство», «триединство», иначе говоря, это принципиально различные области таинственного, которые можно разграничить и определить как тайна, загадка и секрет.

Тайна – это форма запредельного (трансцендентного) незнания. Запредельное (трансцендентное) незнание – это то, что неизвестно и остается неизвестным, если прилагать только интеллектуальные усилия. Запредельное – значит находящееся за пределами всякой предельности и определенности, ограниченности и разграниченности, в области недифференцируемого единого. Тайна – это единое, непостижимое для неединого сознания.

Загадка – это форма сопредельного (имманентного) незнания. Сопредельное незнание, в отличие от запредельного, существует в формах, позволяющих чувствовать и осознавать его соприсутствие: это незнание уже воплощено, но остается непознанным. Загадка – двуединство тайного и явленного, единого и многого.

Загадочность выражается в том, что некоторое целое, которое необходимо «разгадать», явлено частями, фрагментарно, в виде разрозненных признаков. Например, знаменитая загадка Сфинкса: «Кто из живых существ утром ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?», разгаданная царем Эдипом, подтверждением чего явилось самоубийство {14} Сфинкса. Сопоставляя загадку и разгадку, нетрудно проанализировать стратегию Эдиповых рассуждений: чтобы сообразить, что загаданное существо – человек, он должен смотреть в суть указанных признаков, не обманываясь их метафоричностью. Смерть Сфинкса ограничивает эту загадку единственной и однозначной разгадкой, не позволяя ей развиться в символ или концепцию. Если бы на месте Эдипа оказался, скажем, Гегель, то, возможно, он предположил бы, что здесь имеется в виду не просто человек, но человечество в его историческом развитии, которое вначале основывается на четырех природных началах (стихиях, сторонах света и т.п.), затем определяется в системе бинарных оппозиций (небесное/земное, высокое/низкое и т.п.) и, наконец, приходит к триадическому мышлению.

Фрагментарность человеческих представлений о мире (которые в большей или меньшей степени являются метафорами, причем не всегда легко определить, что метафоричнее – художественное или научное произведение) превращает мир в подобие загадки: по разрозненным признакам человек вынуждается разгадывать, что есть что в мире и что есть мир.

Разгадывание, таким образом, это тоже движение к единству, собирание всех разрозненных впечатлений в связное целое, но путь мысли разгадывающего направлен от явлений к сущности, тогда как при постижении тайны мысль стремится осознать не столько сущностные, сколько бытийные связи. Тайна и загадка, условно говоря, соотносятся как преимущественно бытийный и преимущественно сущностный аспекты незнания.

Секрет – это форма предельного (определенного, определяемого) незнания. Предельное незнание – это то, что неизвестно, но может стать известным при определенных интеллектуальных усилиях, что можно выразить рационально, словами и понятиями, и что, благодаря этому, можно передать и усвоить. Секрет – это триединство тайного, явленного и скрываемого.

Ощущение беспредельности и безграничности, удостоверяющее, что человек поистине есть «тайна», неотделимо от ощущения, по разным поводам испытываемое, предельности и ограниченности человеческого существования. Ограниченность человека, обусловленная его природным бытием, закрывает от него часть мира, притом несопоставимо большую часть, находящуюся за горизонтом его видения и ведения. Мир превращается, таким образом, в сплошной «секрет», состоящий из множества больших и малых секретов, заключенных в закономерное и, по-видимому, системное целое.

Поскольку перемещение границ познаваемого связано с изменениями в природе человека и с переменой его местоположения в духовном мире, то в отношении направленностей познавательных усилий существуют разного рода запрещения, ограничения и предостережения.

Сокрытие – действие, обратное явленности, имитация таинственного; это как бы возвращение тайны к себе через вовлечение в этот процесс тех, {15} кто оказался ей причастен. Создавая секреты, человек оказывается не только объектом, но и субъектом таинственного. В этих случаях человек проявляется не только как «тайна» и «загадка», но и как «секрет». Социализация личности имеет некоторые внутренние пределы, которые выражаются в потребности человека не раскрывать те или иные стороны своей жизни.

Структура таинственного («тайна – загадка – секрет») воспроизводится всякий раз, когда произносится какая-либо фраза, поскольку язык, являясь посредником между тайным и явным, являет тем самым и формы соотнесенности тайного и явного. Иначе говоря, язык незнания – это тот же язык, на котором высказывается знание. Высказываемое знание воспроизводит путь перехода знания из незнания. Соотнесенные как «свет» и «тень», знание и незнание проявляются в языковом мышлении как единая структура:

  • область неизреченного, «тайны», которая предполагается в основании и языка, и речи;
  • область смысловых соответствий и связей, в которых выражается мировое целое, т.е. область языка, представляющего множественный эквивалент целого — «загадку» и одновременно «разгадку» его структуры;
  • область смысловых различий, т.е. область речи, звучащей или письменной, порождающей варианты языковых единств, «языков», каждый из которых воспроизводит «секрет» своего единства.

Таким образом, каждый из языков, являя соотношение «тайны» и «загадки», т.е. того, что невыразимо и что выражается в законах языка, являет – по отношению к другим языкам – и форму «секретности», «герметичности». Различие существующих языков, причем не только национальных, но и конфессиональных, и профессиональных, и даже индивидуально-личностных, представляет грандиозную, многообразно разветвленную систему взаимных сокровений, разделяющих человечество на многочисленные более или менее обособленные общества, объединения, корпорации и т.д.

Например, данная работа излагается на донецком диалекте филологического языка с сильным онтологически-мистическим акцентом. Как и всякий иной язык и диалект, он представляет один из бесчисленных языковых вариантов единого, угадываемого языка. На донецком филологическом диалекте «единое» – это не что иное, как «целостность», которая проявляется динамически и системно – как двуединство «поэзии» и «поэтики» и как триединство «идеи», «образа» и «знака».

Возвращаясь к началу наших рассуждений, остается повторить, уже в который раз, с чувством безмерной усталости, что претензии научного, философского (а также и любого иного) дискурса на полноту знания – это вавилонская затея. {16}

Полнота знания, или целостность мировоззрения, о необходимости которого так много говорили русские философы в начале уходящего века, это триединство – «науки», «искусства» и «жизни»: научной определенности, инонаучного (символогического) угадывания и смиренного, исполненного глубокого смысла и высокого достоинства молчания.

Метки: ,

Оставьте комментарий


Свежие записи

Свежие комментарии

Облако меток